Я закрыла глаза, боясь вздохнуть. Он описывал мою нынешнюю квартиру. Я только не помнила, чтобы ковер был испорчен молью, но, возможно, просто не приглядывалась. Он сказал «плоский кран, страшный, протекает»! Как это можно было знать заранее? Я, кажется, только сейчас окончательно поверила, что Иосиф действительно тот, кем его называют бабушки. Колдун. А раз он в момент встречи увидел именно это место, то невозможно, чтобы меня привел туда лишь случай. Я убрала руки со стола, спрятав их на коленях, потому что никак не могла унять дрожь.

Зара вдруг хлопнула легонько ладонью по столу, и я вздрогнула.

— Ульян! — позвала она, хотя я и так уже таращилась на нее. — А сны-то, сны? Ты за снами следила после сахара? Тебе снилось хоть что-нибудь?

И тут меня словно обухом по голове ударило.

«Нет, я если даже и не пустая, то очень тупая», — подумалось мне.

Это же я все задавалась вопросом, почему мне снится гадость про ржавую воду и побелку на стенах ванной. А то, что все произошло в аккурат после Зариной ворожбы с жженым сахаром, я и думать забыла. Да какой мне еще дар? Мне его класть некуда! Голова дырявая, высыплется! Максимум, на что Ульяна способна — это отсчитать нужное количество войлочных лилипутов и копать от забора и до обеда.

— Ульяна? — снова окликнула меня Зара, выдергивая из погружения в уничижительную самокритику. — Так что, зря тогда все проделали? Или было что?

Я сбивчиво и торопливо принялась рассказывать свой сон, стараясь не упустить ни единой подробности. Все слушали с большим вниманием. Оити даже придвинула свое кресло поближе к нашему столу, а Иоська, видимо, устав стоять, развалился рядом с Семеновной на диванчике. Мне его было почти не видно за широким корпусом Никитичны, и я даже была этому рада, потому что развязный кареглазый взгляд меня бы обязательно смущал.

— Ну и дела, — проскрипела Кузьминична, сцепляя над столом пальцы в замок. — Нет никаких сомнений, что событие важное, но пока не могу понять, в чем суть. Что-то тебе про эту квартиру пытается сказать. А вот нужно ли тебе в нее попасть или, наоборот, стоит держаться подальше…

— Так погодите, — не выдержала и перебила я. — Это же еще не все. Квартиру-то я в итоге сняла!

— Ого…

Все изумленно воззрились на меня, даже Иоська, перегнувшись над диванным подлокотником, вытянулся так, чтобы меня видеть. Никитична смущенно задвигала стулом, снова заслоняя ему обзор.

— Как сняла? А с чего ты взяла, что это та квартира? И что это значит? Обычное жилье? — загомонили все разом, перебивая друг друга.

Я пустилась в объяснения, для чего мне пришлось вернуться немного назад, в период до Внутри, когда меня впервые потянуло в чужой дом.

— Очень интересно, но ничего не понятно, — бросил Иоська, когда я наконец закончила. — Получается, что тебе и пророчили это место, и ты туда хотела. Вопрос — зачем? Что там происходит?

— Ничего, — потухшим голосом ответила я, осознавая, что вся шумиха, предыстория, ворожба, сны и моя собственная мания привели к тому, что я просто сняла квартиру, в которой мне хорошо. И в чем мой дар? В том, что я умею находить уютное жилье для себя любимой? Или в том, что мне дома не живется?

Я опять, уже в который раз, ощутила себя глупой и беспомощной. В комнате стоял гул голосов. Бабушки, Зара, Оити и Иоська обсуждали мою историю и выдвигали свои теории. Я перестала различать слова и фразы, они слились в сплошной единообразный шум, и мне вдруг вспомнился бабушкин телевизор. Сердце тревожно сжалось. Надо было не забыть спросить про эту ситуацию.

— Я одно знаю точно, — веско сказал Иоська, когда все устали спорить. — Таких совпадений не бывает. Может быть, то были предупреждающие сигналы, посланные, чтобы уберечь Ульяну, но теперь, раз уж она туда въехала, остается ждать и наблюдать.

От предположения, что снимать было не нужно, мне стало не по себе. А мне там так было хорошо… Но Иоська был прав: это палка о двух концах. То ли сны меня отправляли в новый дом. То ли, наоборот, предостерегали от подобного шага. Ведь видения-то приходили самые что ни на есть отвратительные.

— В общем, опять ждать, — угрюмо заключила я с тяжелым вздохом.

— Ульяна, — вдруг заговорила Оити, и я с удивлением заметила, что в ее голосе не было ни намека на акцент. — Мы с тобой еще не знакомы, но вот что я тебе скажу. Самое главное, тебе больше не стоит волноваться за свою пустоту. Если все это происходит — нет сомнений, ты не пустая и не бесполезная, как уже начала думать.

Растрогавшись, я часто заморгала, чтобы нечаянно не расплакаться, и с благодарностью взглянула на Оити. Почему-то именно ее слова коснулись моей души и будто погладили ее. У нее был глубокий, сочный голос, и все ее плавные манеры — говорить, держаться — действовали успокаивающе. Я пока не знала, кто она такая и как попала сюда, чем занимается и откуда у нее такой безупречный русский. Но на душе стало светло.

Все засобирались по домам. Бабушки с Зарой, которые, кажется, полностью согласились с Оити, принялись в один голос уговаривать меня задержаться, по крайней мере, во Внутри.

— Ты поживи хоть пару денечков, зря, что ли, в такую даль тащилась? Уверена, ты можешь тут по праву находиться, даже не беспокойся больше об этом. Может, вместе потихонечку загадку твою разгадаем. А может, сама ответы найдешь.

Расчувствовавшись, я наконец выговорила то, что давно меня мучило. Про Любушку, чье наследство мне досталось. Я уже в мыслях иногда Новеллу Ильиничну называла просто «бабушка», и от этого тоже было совестно. Словно все отобрала у той, неизвестной мне, девушки.

— Не бери в голову, — сурово объявила Кузьминична, вцепляясь обеими руками в столешницу, чтобы подняться. Никитична, опираясь на палочку, уже стояла в дверях, ожидая ее. — Не приедет она сюда никогда. Никто на тот дом претендовать не станет. Поэтому занимай себе спокойно место и не морочь никому голову, и себе в том числе.

Сказала как отрезала. Ну и ладно. Мне же лучше. Я тоже встала. Иоська, полулежа на подлокотнике, следил за мной сквозь прищур хитрых глаз.

— Эй, а блокнот-то! Лежит у меня до сих пор! — всполошилась Семеновна, хлопнув себя по коленкам, и я тоже вспомнила. Осенью же, в последний заезд, я оставила здесь бабушкин блокнот, который читался только во Внутри. Старушка суетливо просеменила до буфета и вынула книжицу в кожаном переплете из ящика — из того самого, откуда в прошлый раз Кузьминична брала карты таро. Я поблагодарила Семеновну и сунула блокнот в рюкзак. Что-то я еще хотела спросить…

— А! — осенило меня. — Все хочу спросить, а кто за домом смотрит? Я как ни появлюсь, всегда прибрано, натоплено… В этот раз даже двор подметен, листья собраны.

Бабки переглянулись.

— Так это же ме… — начала было Никитична.

Справа от меня за столом произошло быстрое движение, и я успела увидеть, что Кузьминична сделала страшные глаза, чуть не просверлив подругу взглядом. Никитична осеклась, пожевав сморщенным ртом, и делано закашлялась.

— Ме, ме, — проблеяла Кузьминична, передразнивая. Она все еще стояла у стола, грузно опершись на него руками. — Ну, что умолкла?..

— Местные, — пискнула Никитична.

— Местные? — повторила я.

— Ну да, — деловито сказала Кузьминична. Никитична близорукими глазами очень внимательно изучала какую-то трещинку на дверном косяке. — Все, кто здесь бывает, кто сюда переходит, мы в том числе — местные же. Вот мы всегда друг другу помогаем. Надо же дом поддерживать, вот и ходим туда-сюда.

Я покосилась на Кузьминичну, стараясь сделать это незаметно. Когда это, интересно, она ходит, если сама едва переваливается с ноги на ногу из-за артрита? А идти до бабушкиного дома не пару деревенских переулков, а через лес. Далековато для старушек, одна из которых при передвижении использует палочку, а вторая — ходунки. Ну да у Кузьминичны манера, видно, такая: за всех говорить.

— Спасибо большое, — на всякий случай поблагодарила я, ни к кому конкретно не обращаясь.