Проходим к дальнему столику и садимся. Я кладу руки на стол, чувствую прохладу дерева, и это прикосновение как‑то заземляет меня, возвращает в реальность.

— Я сейчас приду, — снова расплывается в улыбке ангел и уходит к стойке, видимо чтобы сделать заказ.

Даже не спросил меня, что я хочу. Надеется удивить осведомлённостью в моих вкусах?

Ну, хуже мне от этого точно не будет. Пусть удивляет.

Я оглядываюсь по сторонам, впитывая атмосферу. Запах жареного мяса, кофе, свежего хлеба. Почему он привез меня именно сюда? Я любила это места? Может, когда‑то мы с ним…

Но воспоминания не приходят. Только тишина.

Я опускаю взгляд на свои руки. Они слегка дрожат. Не от холода, а от напряжения, от этого странного чувства, будто я стою на краю обрыва, а внизу — не пропасть, а целый мир, который ждёт, чтобы я сделала шаг.

Через минут пять он несёт поднос с широченной улыбкой и ставит передо мной.

На нём две порции горячего яблочного штруделя с шариком ванильного мороженого и… чай с молоком…

Сказать, что я удивлена такому выбору — ничего не сказать.

Но он смотрит на меня с такой надеждой, с такой искренностью в глазах — что я невольно поддаюсь этому порыву и киваю с улыбкой в ответ. Его взгляд — как солнечный луч, пробившийся сквозь тучи. В нём столько тепла, что мне становится неловко от собственной холодности.

Кто знает, может, до потери памяти мне это нравилось? Или я делала вид, что мы любим одно и то же? Мысль царапает изнутри — а вдруг всё, что было между нами, было лишь игрой, маской, за которой не скрывалось ничего настоящего?

Медленно, без особого энтузиазма, принимаюсь за еду.

Штрудель — вкусный. Мороженое — тоже. Чай… ну, терпимо. Хотя бы он тёплый. Я делаю глоток, и тепло разливается по телу, но не согревает душу — она всё ещё где‑то там, в тумане, за пределами досягаемости.

— Так что ты помнишь? — с нескрываемым трепетом спрашивает мой собеседник, уплетая свой штрудель за обе щеки.

Его голос звучит мягко, но в нём слышится напряжение — будто он боится услышать ответ, но всё равно спрашивает, потому что не может не знать.

— Если честно — ничего, — тихо отвечаю я, ковыряя остатки десерта. Слова падают, как капли дождя на камень — тяжёлые, холодные.

— Да уж, неожиданно. Наверное, ты устала. Если хочешь — я отвезу тебя домой, а все вопросы оставим на завтра, — и снова эта искренняя забота в голосе.

Этот вариант, конечно, заманчив. Но я хочу уже начать получать хоть какие‑то ответы.

— Скажи, как тебя зовут? И кем, — запинаюсь, подбирая слова, — кем мы были друг другу? — поднимаю глаза, пытаясь прочитать что‑то новое в его реакции, в его взгляде.

Я ищу в нём тень сомнения, намёк на ложь, но нет, он всё так же открыт и искренен, как и десять минут назад, когда нёс чай с десертом. Его глаза — как два озера, в которых отражается вся его душа. И кажется, что в этой душе — нет места обману.

— Боже, да, прости. Просто это настолько невероятно, что мне трудно сориентироваться, с чего начать. Меня зовут — Дин. И я — твой жених…

Глава 17. Мой дом?

Слова зависают в воздухе, как колокольчик, чей звон не затихает, а лишь отдаётся эхом в глубине моего сознания.

«Жених…» — это слово кажется чужим, незнакомым, но в то же время оно пробуждает что‑то — не воспоминание, а скорее ощущение. Как будто я стою перед дверью, за которой скрыто что‑то важное, но не могу найти ключ.

Я смотрю на него — на Дина — и пытаюсь увидеть в нём того, кто когда‑то стал частью моей жизни. Но вижу лишь незнакомца, хотя его улыбка начинает согревать изнутри, а взгляд обещает защиту.

«Мой жених, ты уверен?» — хочу спросить, но слова застревают в горле. Вместо этого я просто киваю, потому что понимаю: сейчас не время для сомнений. Сейчас время слушать, чувствовать, пытаться понять.

И пусть пока я не помню, кто он для меня, — я чувствую, что он не враг. Что он не причинит мне вреда. В его взгляде нет той холодной настороженности, что я видела в глазах Рика. Нет и следа скрытой игры. Только искренняя, почти детская надежда, от которой внутри что‑то дрожит — не страх, а что‑то другое, пока неуловимое.

Дин разбивает затянувшееся молчание:

— Ну, если быть точнее, я сделал тебе предложение, но ты попросила время на раздумья. И пропала. Так что фактически, я всё ещё жду твоего ответа, — в его взгляде сквозит ирония вперемешку с печалью. — Но я ни в коем случае не хочу на тебя давить. Просто, Эви, дай мне шанс снова тебя завоевать.

Его слова повисают между нами, как тонкая нить, готовая разорваться от малейшего движения. Я чувствую, как внутри меня что‑то сжимается — не от тревоги, а от странного, почти забытого ощущения: будто я стою на краю обрыва, а внизу — не пропасть, а целый мир, ждущий, чтобы я сделала шаг.

Он протягивает руку, касаясь моих пальцев. Аккуратно, нежно, неуверенно. Ожидает моей реакции? Оттолкну или нет? Его прикосновение — как лёгкий ветерок, едва ощутимый, но пробуждающий что‑то глубоко внутри.

Решаю, что можно хотя бы попробовать. Что я от этого теряю? В конце концов, я уже потеряла всё — память, крылья, себя прежнюю. Может, стоит рискнуть и попробовать обрести что‑то новое?

А его глаза… В них столько надежды и веры, что мне становится неловко от собственной холодности. Я отвечаю на его прикосновение и беру его за руку. Его пальцы — тёплые, сильные — смыкаются вокруг моих, и это простое движение вдруг кажется чем‑то важным, почти священным.

Он просто сияет. Как будто я подарила ему не руку, а целую галактику.

— Ты что‑то говорил про дом? — улыбаюсь в ответ, стараясь, чтобы улыбка не выглядела натянутой. — У меня есть дом?

— Да, наш дом, — улыбка становится ещё шире, озаряя его лицо, как утренний свет. — Мы вместе жили. Поехали, ты всё увидишь сама. Может быть, что‑то вспомнится. Кто знает.

Дин расплачивается и мы выходим из бургерной, так и не попробовав сам бургер. Эх…

Надеюсь, что он не вегетарианец! На одних десертах я долго не протяну. Мысль проносится, как лёгкая тень, и я невольно усмехаюсь. Даже в этой странной, почти сюрреалистичной ситуации, я нахожу место для иронии.

Дин берёт меня за руку, я не отталкиваю его. Раз пообещала попробовать — нужно держать своё слово. Его ладонь — тёплая, уверенная — словно якорь, удерживающий меня в этом мире. Я чувствую, как его пульс бьётся в такт с моим, и это странное, но приятное ощущение единства.

Садимся в машину и выезжаем. В место, которое было моим домом, наверное.

Всё‑таки насколько бы Дин ни был искренен, он тоже может что‑то не договаривать. Доверять беспрекословно кому‑либо — больше желания нет. Нужно быть начеку. Ведь я же каким‑то образом потеряла крылья и память? Значит, мне всё ещё может грозить опасность.

Поделиться ли своими мыслями с Дином? Или пока попридержать всё при себе?

Я смотрю на его профиль, на то, как он уверенно ведёт машину, как его пальцы легко лежат на руле. В нём нет ни тени напряжения, ни намёка на скрытую угрозу. Но я знаю: внешность бывает обманчива.

Не найдя внутри ответа, я замечаю, что авто потихоньку начинает сбавлять скорость.

Мы сворачиваем на узкую дорогу, обсаженную высокими деревьями. Их ветви переплетаются над нами. Воздух здесь пахнет иначе — свежестью, хвоей, чем‑то родным, что я не могу назвать, но что отзывается в душе тихим эхом.

Машина останавливается у кованых ворот, которые медленно распахиваются, открывая вид на дом.

На небольшой возвышенности, словно паря над землёй, стоит огромный двухэтажный особняк — белоснежная грёза, воплощённая в камне.

Его фасады — строгие и величественные, будто высеченные из цельного куска мрамора.

Чёткие линии карнизов, изящные арки с тонкими переплётами — создают гармоничный узор, в котором читается отголосок классической архитектуры. Каждый элемент продуман до мелочей, каждая деталь дышит благородством и достоинством.