Иду по тропинке, и каждый шаг отдаётся в тишине сада.

Пришло время начать получать ответы. Ноги будто налиты свинцом, но я заставляю себя шагать ровно, не замедляться. Каждый шаг — как преодоление невидимой стены, каждый вдох — попытка собрать разбегающиеся мысли в единый клубок.

Захожу в дом, прохожу сразу же в столовую. Дин уже здесь, с другой стороны стола, в изголовье. Когда он видит меня, его лицо сразу же начинает сиять, расплываясь в искренней улыбке. В этой улыбке — столько тепла, столько надежды, что на миг мне становится стыдно за свои сомнения. Но стыд тут же тонет в вихре вопросов, которые рвутся наружу.

— Доброе утро, Эви! Садись, сейчас для тебя накроют обед.

— Доброе… — запинаюсь на секунду, с другой стороны, для него сейчас действительно утро. — Доброе утро, — улыбаюсь в ответ.

Сажусь за стол с другой стороны. Стол — огромный, холодный, разделяющий нас, как невидимая граница.

Сначала мы едим в полной тишине, слышен лишь звон стаканов и приборов. Каждый звук — как удар метронома, отсчитывающего мгновения, которые я трачу на то, чтобы собраться с духом.

— Как ты себя чувствуешь, Эви? Как спалось? — разбивает Дин тишину. Его голос звучит мягко, заботливо, но в нём — напряжение, словно он ждёт чего‑то, готовится к разговору, к которому тоже не готов.

— Всё хорошо, спасибо, — отвечаю я, не поднимая глаз. Смотрю на узор скатерти, на блики света на фарфоре, на всё, что может отвлечь меня от того, что я должна сказать.

Как начать разговор? Вся решительность разлетелась, как пыль на ветру. Но поговорить нам нужно, очень. Откладываю приборы и кофе, складываю руки в замок. Пальцы дрожат, но я сжимаю их крепче, пытаясь унять эту дрожь. Нужно оторвать этот пластырь, быстро и решительно.

— Дин, расскажи, что было до того, как я пропала? Может, куда‑то собиралась? На какую‑то встречу? — спрашиваю я, избегая прямого упоминания о родителях.

Не хочу бросить тень на Берти, не хочу, чтобы он пострадал из‑за моей жажды правды.

Дин отводит взгляд и какое‑то время молчит. Думает, что сказать? Вспоминает? Мгновения тянутся невероятно долго, растягиваются, как резина, заставляя мое сердце биться чаще.

— Вот так сразу, рубишь с плеча, — с улыбкой говорит он, но в улыбке нет лёгкости. Она натянута, как струна, готовая лопнуть. — Последнее, что я помню, ты сказала, что тебе назначила встречу мама. Что это важно, и ты должна пойти одна.

— Мама? Я должна была встретиться с мамой? — эти слова раздирают меня изнутри.

Мама… Как давно я не чувствовала этого слова, не ощущала его тепла, его боли. Оно звучит как далёкий звон колокола, как эхо из забытого мира.

Я невольно подаюсь вперёд всем телом. Где она? Наверняка с ней как‑то можно связаться. В голове — вихрь образов, вопросов, надежд.

— Да, Эви. Я не хотел вот так сразу вываливать это на тебя. Просто… — он запинается и снова отводит взгляд. В его глазах — тень боли, которую он пытается скрыть. — Даже не знаю, как тебе сказать.

— Что сказать? — нетерпение съедает меня изнутри, разгорается чувство тревоги. Что‑то случилось. Что‑то непоправимое.

— Прости, это тяжело говорить. Но когда я понял, что ты пропала, то сразу же отправился к ней… И… — снова пауза, долгая, раздирающая на части. — Мы нашли её убитой, у неё в квартире, — опускает голову.

Мир рушится. На меня накатывает паника вперемешку с истерикой. Как же так? Это какой‑то злой рок, какая‑то чудовищная ошибка. В груди — пустота, в глазах — туман, сквозь который я вижу лишь его лицо, его глаза, полные боли.

— Мы всех подняли на уши, чтобы выяснить, кто мог это сделать и что произошло, — добавляет он, и в его голосе — сталь, решимость, которую я не могу не почувствовать.

Я сижу молча, переваривая услышанное. Слезы льются уже ручьём, капают на скатерть. Не могу выдавить из себя ни слова. Но интуиция подсказывает мне, что это ещё не всё. Что‑то ещё таится в его взгляде, в его паузах, в его словах.

— Эви, скажи, с кем ты была эти дни? Ты же была с демоном-полукровкой по имени Рик? — его голос звучит тихо, но в нём — напор, настойчивость, которой я не ожидала.

Поднимаю затуманенный взгляд. Что он хочет сказать? Просто киваю. Слова всё ещё застревают в горле, как острые камни.

— Послушай, ты должна рассказать мне. Потому что всё указывает именно на него. Что это он убил её…

Глава 20. Горькая правда или ложь?

Его слова бьют, как хлыст. Рик… Демон, которого я не могу забыть, который поселился в моих мыслях, в моём сердце. Но мог ли он? Правда ли это?

В голове — хаос. Образы смешиваются, чувства разрывают на части. Я хочу верить Дину, хочу найти опору в его словах, но внутри — голос, тихий, но настойчивый, шепчет: «Нет, он не мог! Здесь что‑то не так». Этот голос — как тонкий луч света в кромешной тьме, как нить, за которую я отчаянно цепляюсь.

Я закрываю глаза, пытаясь собраться, пытаясь найти хоть каплю ясности в этом хаосе. Но всё, что у меня есть — это вопросы. И ни одного ответа. Они кружатся в моей голове, как листья на осеннем ветру — хаотично, неумолимо, безжалостно.

— Но как? Почему? — единственное, что получается выдавить из себя. Слова звучат глухо, словно доносятся издалека, из‑за плотной завесы тумана, окутавшей мой разум.

— Эви, он наёмник, причём лучший из лучших. Да, он отошёл от дел пятнадцать лет назад, прикупил себе шикарный бар. Но такое не проходит бесследно, — спокойно говорит Дин, чётко произнося каждое слово. Его голос — ровный, холодный, как лезвие — режет слух.

Наёмник… Вспоминаю, как в самом начале предположила, что он может быть военным — а ведь я была близка. Перед глазами вспыхивают обрывки воспоминаний: его уверенная походка, цепкий взгляд, сдержанная сила в каждом движении. Но рядом с этим — другое: его улыбка, тёплый шёпот, руки, бережно обнимающие меня.

— Но ты сам говоришь, что он отошёл от дел, — не веря, говорю я, не могу в это поверить. — К тому же, если он виновен — почему он до сих пор на свободе?

Что‑то здесь не вяжется. Но я пока никак не пойму, что именно. В груди — тяжесть, как будто туда насыпали свинцовых шариков, и они давят, мешают дышать, мешают думать.

— Прямых доказательств действительно нет, — с неохотой произносит Дин. — Но всё указывает именно на него. И почерк его. Да и в принципе на улице ни у кого нет сомнений в этом.

Ни у кого нет сомнений… И вдруг я вспоминаю тот самый разговор двух демонов, после которого всё перевернулось с ног на голову: «Все настолько в этом уверены, как будто кто‑то намеренно его подставляет»… «Хотя убитая — обычный человек, а ору то подняли эти пернатые»…

Эти слова эхом отдаются в сознании, и в них — ключ, я чувствую это. Но ключ к чему?

— Дин, скажи… — запинаюсь, слова даются с трудом, будто я продираюсь сквозь густую паутину. — Мама… — и снова комок в горле, такой большой, что кажется, он может задушить меня. — Она была человеком?

Дин смотрит на меня внимательно, долгие несколько мгновений. В его взгляде — смесь удивления и настороженности.

— Ты что‑то вспомнила? — с удивлением говорит он.

Отрицательно качаю головой.

— Нет, просто кое‑что слышала, обрывками. Так это правда? Она… Она была человеком?

— Да, Эви. Она была человеком.

Она была человеком… Значит, я полукровка. В голове — вихрь мыслей, образов, ощущений.

Но связать всё воедино всё равно никак не получается. Хаос в моей голове разрастается всё сильнее, поглощает меня, как тёмная волна. Я чувствую, как теряю контроль, как мир вокруг становится чужим, непонятным, враждебным.

— Прости, мне нужно побыть одной, — шепчу я, и голос звучит так тихо, что я сама едва его слышу.

Вскакиваю на ноги и бегу по лестнице в свою комнату, чуть не сбивая бедного и ошарашенного Берти. Ступени мелькают под ногами, перила — как размытые линии, а в ушах отбивается пульс, гулко, настойчиво. Я не вижу ничего вокруг, только цель — спрятаться, закрыться, попытаться разобраться в этом безумии.