У них действительно ничего не было. Вот же я дура… Опускаю взгляд, чувствуя, как жар стыда разливается по щекам. Почему я позволила себе усомниться? Почему дала волю ревности, которая затмила разум?

Хотя, с другой стороны, не завертись всё именно так, как получилось, рассказал бы мне Рик правду? Всю правду…

В сердце — странная смесь облегчения и горечи. Облегчения оттого, что часть из моих страхов оказались напрасными. Но горечи оттого, что я позволила им взять верх над собой.

В комнате — тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов на стене. Каждый удар — как напоминание о том, что время не стоит на месте.

— Как ты оказалась тогда на маскараде? — вдруг спрашивает он. — Тебя же точно не было в списках.

— Видимо, дар убеждения, что тут скажешь, — театрально развожу руки, на манер самого Рика.

В груди — лёгкое волнение, словно я снова стою на пороге того вечера.

— А, ну конечно, на входе же стоял Тим. Он тоже полукровка. Ты поверила сама и распространила эту веру и на него, так, что сама не заметила, как это сделала, — с улыбкой говорит он. — А то я уж было на миг задумался о том, чтобы уволить его за такой серьёзный прокол. Но я сам виноват. Ведь на нас, полукровок, дар действует почти так же, как на людей. Так что здесь в целом все стало понятно, — кивает он. — Но зачем ты пошла в мой кабинет? Разве тебе не хотелось бы скрыть факт самовольности, мм? — спрашивает Рик, а в глазах пылает настоящий огонь.

— Я… — запинаюсь. В тот день было чересчур много потрясений — они до сих пор эхом отдаются в каждом вдохе, в каждом биении сердца. — Я хотела зайти, посмотреть одним глазком и уйти, — честно говорю я. Слова вырываются сами, словно давно ждали своего часа. — Но потом около бара услышала разговор двух демонов. Они говорили о каком‑то громком убийстве, что из‑за этого за тобой вот‑вот должны придти. И о том, что вся улица пестрит слухами о тебе и загадочном ангеле без крыльев. Я решила, что на фоне услышанного, моя самовольность померкнет. И хотела тебя предупредить, что мы оба можем быть в опасности, а не только я.

Смотрю на Рика внимательно, пытаюсь считать его эмоции, хоть крупицу, но у него на лице снова непроницаемая маска, за которой ничего не понятно. В его глазах — тень, которую не удаётся разгадать. Это одновременно и раздражает, и притягивает. Как будто он — лабиринт, где каждый поворот ведёт к новой загадке.

— Понятно, — кивает мне в ответ. Через какое‑то время тишины добавляет: — То, что в этом дерьме мы теперь вместе, я понял давно. Осталось только понять, как из него выбраться.

Сколько всего произошло за эти дни… Просто в голове не укладывается. Мысли — как птицы в клетке, бьются о прутья, ищут выход, но не находят. Вспоминаю тот вечер: музыку, маски, огни, шёпот, который обволакивал меня, как туман. Помню, как замирало сердце от тревоги и страха, когда я шла по коридорам, пытаясь найти его.

Сейчас же — тишина. Только мы вдвоём в этой комнате, где стены хранят секреты, а мониторы показывают обрывки нашей жизни. Я чувствую, что между нами есть тонкая нить, которая то натягивается, то ослабевает, но не рвётся.

В воздухе — запах пачули и вишни, его запах. Он окутывает меня, напоминает о моментах, когда мы были ближе. И в этот миг я понимаю: несмотря на всё, что случилось, я не хочу терять эту связь. Даже если она — как лезвие, которое может ранить.

— Мы найдём выход, — говорю я, скорее себе, чем ему. Голос звучит тихо, но твёрдо. — Вместе.

Рик поворачивает на меня голову, и в его глазах — проблеск чего‑то неуловимого. Может быть, надежды?

Он хлопает ладонями по столу и резко поднимается.

— Ладно, я говорил тебе, что здесь есть и то, что касается тебя лично.

Он проходит к сундуку, откидывает крышку с замком — оказывается, что он был не заперт — и что‑то достаёт. Разворачивается ко мне и протягивает невероятной красоты амулет.

— Это тот самый, что был на груди у твоей мамы, — тихо произносит он и добавляет, — Поверенный так и не пришёл, Морти тоже пропал неизвестно куда. Так что я решил попридержать его у себя.

Амулет… Он словно дышит в его руках — из белого золота, в виде ромба, с витиеватыми узорами и тяжёлой массивной цепью. А в центре ромба расположен огромный красный камень — глубокий, как капля застывшей крови, таинственный, манящий. В нём — отблески света, будто спрятанные звёзды, ждущие своего часа.

Я протягиваю руки, чтобы разглядеть его поближе. Пальцы дрожат, сердце бьётся чаще, словно предчувствуя что‑то важное. Когда мои пальцы, оказавшись над камнем, соприкасаются с пальцами Рика, он вдруг вспыхивает тусклым светом — мягким, почти призрачным, но ощутимым. От удивления я одёргиваю руки. Тепло от камня ещё живёт на коже, оставляя после себя странное ощущение — будто он шепчет мне что‑то, но я не могу разобрать слов.

Замешательство на лице Рика говорит о том, что он тоже не знает, что произошло. В его глазах — тень недоумения и искра интереса, как будто он уже строит в голове десятки гипотез.

— Так ведь раньше не было, да? Он не зажигался светом? — спрашиваю я, голос звучит тише, чем хотелось бы.

— Нет, не было, — задумчиво произносит Рик. — Надо бы узнать об этом амулете побольше.

С этими словами Рик резко разворачивается, кладёт его обратно в сундук и подходит к доске для записей. Поднимает руку и быстро разворачивает её другой стороной — я ахаю от увиденного!

На ней — различные фото, записи, соединяющие линии. Всё это сплетено в причудливую паутину, где каждый элемент связан с другим, как нити судьбы. И в самом центре этой паутины — моё имя…

Глава 29. Поздний ужин

Мое имя… Оно написано крупными буквами прямо в центре, обведено красным, словно выделено как главная цель. Вокруг — обрывки фраз, имена, даты, стрелки, указывающие в разные стороны.

Я делаю шаг ближе, провожу пальцем по одной из фотографий. На ней — незнакомое лицо, но что‑то в нём кажется знакомым. Или это просто игра воображения?

— Что всё это значит? — шепчу я, не оборачиваясь. Голос дрожит, но я стараюсь держать себя в руках.

Рик молчит. Его молчание — как тяжёлый занавес, который скрывает правду. Но я чувствую, что он готов её раскрыть. Или, возможно, он сам ещё не до конца понимает, что всё это означает.

В комнате — тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов. Каждый удар — как напоминание о том, что время не ждёт.

Рик еще несколько бесконечных мгновений задумчиво стоит перед доской, затем разворачивается ко мне и вдруг говорит:

— Пошли поедим.

— Что? И ты даже не расскажешь мне ничего? — с недовольством говорю я. Внутри — вихрь эмоций: раздражение, любопытство, тревога. Всё это сплетается в тугой узел, который не даёт покоя. — Вообще‑то, в самом центре твоей паутины написано моё имя! — тычу пальцем, указывая на него. Каждое слово — как попытка прорваться сквозь стену его молчания.

— Эвелин, у нас с тобой будет ещё ни один и ни два часа перед этой доской. А что‑то мне подсказывает — намного больше. Но вот зверски голоден я прямо сейчас. Если, конечно, хочешь, можешь остаться здесь одна. Но мне кажется, что ты тоже голодна, — со своей фирменной улыбкой говорит он. В его глазах — искра, которая одновременно и раздражает, и притягивает.

Но наверное, он прав. Тем более учитывая тот факт, что мы здесь заперты на неопределённый срок. Выдыхаю и киваю, соглашаясь с ним. Всё‑таки я тоже голодна. В желудке — лёгкое урчание, которое словно подтверждает мои мысли.

Мы выходим в комнату. Рик захлопывает за нами потайную дверь, и мой взгляд падает на заветренную еду на кофейном столике. Рик прослеживает мой взгляд и отрицательно качает головой.

— То есть ты всерьёз думаешь, что, находясь в моём баре, я буду кормить тебя объедками? Не говоря уж про самого себя, — ухмыляется он. — Пошли на кухню, — говорит и протягивает мне руку.

Беру его в ответ, и мы выходим из кабинета. Кухня здесь была недалеко, буквально за углом. В коридоре — полумрак, но его рука в моей — как путеводная нить, которая ведёт меня вперёд.