Верхний уровень дома венчает терраса с изящной балюстрадой, словно приглашающая прикоснуться к небесам.

В центре расположилась парадная лестница, ведущая к массивной входной двери, обрамлённой колоннами.

Окна — многочисленные, высокие, с белоснежными ставнями — напоминают глаза дома, внимательно наблюдающие за миром.

Крыша, покрытая светло‑серой черепицей, мягко контрастирует с ослепительной белизной стен. По краям крыши тянется декоративная лепнина в виде виноградных лоз и листьев.

Вокруг особняка раскинулся сад — тщательно продуманный, но кажущийся естественным. Дорожки из светлого камня извиваются между клумбами с пышными розами, стройными кипарисами и раскидистыми елями. В глубине сада — фонтан, его струи взмывают в воздух, рассыпаясь алмазными брызгами.

Особняк стоит, словно остров света в наступающей тьме, — воплощение тишины, красоты и безмолвной истории, ждущей, чтобы её рассказали.

Я смотрю просто разинув рот на все это роскошное великолепие — это что, был мой дом?

А я считала квартиру Рика — роскошью.

Авто останавливается и Дин выходит, чтобы открыть мне дверь с широченной улыбкой и галантно протягивает руку.

Я выхожу из машины, вкладывая ладонь в его теплую, мягкую, и ноги сами ведут меня к крыльцу. Каждый шаг — как прикосновение к чему‑то неизведанному.

— Добро пожаловать домой, — говорит он, открывая литую, двустворчатую дверь.

Я поворачиваю к нему голову, и в его глазах вижу столько любви, столько надежды, что мне хочется верить. Хочется поверить, что всё это — правда.

Но где‑то в глубине души остаётся тень сомнения.

Я прохожу через порог и ахаю. Светлое огромное пространство! Снова колонны, и снова лепнина. По центру, перед широкой лестницей, уходящей полукругом вверх, висит позолоченная люстра со свечами вместо лампочек. Её хрустальные подвески дрожат в потоках воздуха, рассыпая по залу множество радужных бликов.

Просторный холл дышит торжественностью и покоем. Высокие потолки украшены затейливой лепниной — витиеватые венки, изящные медальоны создают сложный, но гармоничный узор. Огромные окна обрамлены тяжёлыми бархатными портьерами с золотой вышивкой. Каждая складка ткани словно хранит отголоски прошедших эпох.

Лестница, словно застывшая волна, плавно изгибается вверх. Её перила — произведение искусства: кованое железо, увитое позолоченными виноградными лозами и листьями. Каждая ступень выложена светлым мрамором с едва заметными серыми прожилками.

Вдоль стен — высокие зеркала в резных позолоченных рамах. Они множат пространство, превращая холл в бесконечный лабиринт света и отражений. В одном из зеркал я замечаю своё лицо — бледное, растерянное, но в этих стенах оно вдруг кажется частью какой‑то старинной картины, затерянной во времени.

Воздух наполнен тонким ароматом — смесь воска от свечей, старого дерева и едва уловимых цветочных нот. Где‑то вдали слышится тихий шелест: это часы на стене отсчитывают секунды, их мерный стук эхом отдаётся в просторном зале.

Справа от лестницы — дверь, приоткрытая ровно настолько, чтобы манить заглянуть внутрь. Я делаю шаг и вижу гостиную: огромный камин с резным мраморным порталом, мягкие диваны, обитые кремовым бархатом, низкий столик из тёмного дерева, на котором поблёскивает хрустальный графин с янтарной жидкостью.

Невольно, как вспышки, встают перед глазами янтарные глаза, которые нужно выкинуть из головы. Но они снова и снова возвращаются в памяти, как морок, от которого никуда не скрыться.

Скидываю головой, отгоняя незваное видение.

Смотрю по сторонам, на стенах — картины в массивных золочёных рамах: пейзажи, портреты, натюрморты. Каждый штрих, каждая деталь здесь говорит о вкусе, о долгой истории, о жизни, которая текла в этих стенах десятилетиями.

Дин молча следует за мной, дает время осмотреться.

Слева — ещё одна дверь, ведущая в столовую. Сквозь стекло я различаю длинный стол, накрытый белоснежной скатертью, и стулья с высокими резными спинками. Над столом — ещё одна люстра, почти копия той, что висит в холле, но чуть меньше. Здесь, кажется, время остановилось, ожидая, когда зазвучат голоса, зазвенят бокалы и пространство наполнится теплом присутствия.

Поворачиваюсь к Дину — его довольное лицо источает удовлетворение моей реакцией. В его глазах пляшут искорки радости, словно он только что подарил мне драгоценность и теперь любуется тем, как я восхищённо её рассматриваю. Но в этом взгляде — не самодовольство, а искренняя нежность, будто ему важно, чтобы я почувствовала себя здесь… дома.

Из столовой выходит ещё один ангел. Он одет в идеально отглаженный фрак, каждая линия которого говорит о безупречной выправке. С идеальной осанкой и непроницаемым выражением лица — словно статуя. Но когда он замечает меня, его лицо меняется. Маска бесстрастности трескается, и на смену ей приходит искреннее удивление — живое, почти детское.

— Мисс Эвелин! Это вы! Я рад, что вы нашлись и с вами всё в порядке! Но… — он запинается, и в его голосе звучит неподдельная тревога, — что случилось с вашими крыльями? Это же невозможно!

Удивление и ужас перемешиваются на лице незнакомца, и я невольно сжимаюсь под этим взглядом. Его вопрос — как удар по незажившей ране. Я и сама не знаю ответа, и каждое напоминание об утраченном заставляет сердце сжиматься.

— Берти, не стоит сейчас беспокоить Эвелин расспросами. Ей нужно отдохнуть и прийти в себя. Лучше велите подать нам чай сюда, в гостиную. В столовой накрывать не нужно, — Дин делает жест рукой, отправляя незнакомого мне ангела исполнять его приказ. — Да, Берти, приготовьте комнату.

Я поворачиваю голову и ловлю взгляд Дина, но мой немой вопрос не доходит до адресата, поэтому я задаю его вслух:

— Кто этот ангел? Берти, кажется?

— Да, это дворецкий, — спокойно поясняет он.

Дворецкий. Ну конечно. В таком огромном доме, наверное, требуется множество обслуживающего персонала. Но меня поражает тот факт, что дворецкий — тоже ангел. Мне кажется это моветоном. Но, видимо, в этом доме таких предрассудков не придерживаются.

Дин протягивает мне руку в приглашающем жесте. Я беру её, и мы движемся в направлении к дивану. Каждый шаг отдаётся в тишине зала, как тихий стук сердца. Пол под ногами — мягкий ковёр с высоким ворсом, он приглушает звуки, будто пытается уберечь нас от лишнего шума, от лишних мыслей.

Сажусь нерешительно. Мягкий бархат чуть придавливается подо мной, принимая форму моего тела, но я всё ещё чувствую себя чужой в этом пространстве. Диван — огромный, величественный, словно трон для королевы, которой я никогда не была — чувствую это где-то на подкорке.

Вся окружающая атмосфера давит. Мне становится неуютно от этой неприкрытой роскоши. Здесь всё кричит о богатстве, о статусе, о чём‑то, что мне пока недоступно. В квартире Рика я чувствовала себя намного свободнее — там были стены, пропитанные привычным уютом, там не было этих зеркал, множащих моё отражение, этих картин, смотрящих на меня с молчаливым укором.

Дин кладёт руку мне на талию и нежно притягивает к себе. Его прикосновение — тёплое, уверенное, но не настойчивое.

— Эви, расслабься. Когда ты только ко мне переехала, точно так же сначала напрягалась, — говорит он с лёгкой ухмылкой и целует в щёку. Нежно, едва заметно. Его губы оставляют на коже лёгкий след тепла.

— Я постараюсь, — выдавливаю из себя, пытаясь улыбнуться. Но улыбка получается натянутой, как струна, готовая лопнуть.

— А долго мы жили вместе? — спрашиваю, глядя ему в глаза, надеясь найти там ответ, который ускользает от меня.

— Несколько месяцев, до того, как ты пропала, — отвечает он, и в его взгляде мелькает тень печали, которую он тут же прячет за мягкой улыбкой.

Я киваю, но внутри — пустота. Несколько месяцев… Это много или мало? Он говорил, что сделал мне предложение, но я не ответила сразу — сомневалась в чем-то?

Наш разговор прерывает женщина, человек. Круглая, бесформенная, в сером платье и белом переднике. Она влетает в гостиную быстрым шагом, и в этом движении столько живой энергии, что я невольно улыбаюсь. Её лицо излучает доброту и непосредственность — как у той самой нянечки из детских сказок, которая всегда знает, чем утешить и как согреть душу.