— Ты представляешь, какое количество народа ее ищет… — сердце бьется в испуге, — Они же сейчас перевернут всю округу. Как ты вообще это сделал?

— Может и не перевернут, — шепот над ухом звучит загадочно, — Я бросил её обувь и шляпку в воду.

На мгновение цепенею, подпрыгиваю на месте, цепляюсь пальцами в его грудь и ошарашенными, круглыми глазами смотрю на него сверху.

— Ты чё… Андрей… Ты осознаешь, что сейчас с ними творится…

— Как же мне похуй, ты не представляешь! — говорит холодно, уверено и намного громче, — На всякий случай, мы отсиделись в одном частном пансионате для пенсионеров, я боялся, что по горячим следам будут останавливать машины на кпп. Хоть Вера и постриглась, решил подстраховаться, а потом мы поехали к тебе, но никого не тормозили.

— А как ты её на это уговорил?

— Включил ей «Безумный Макс», там главная героиня лысая. Вера загорелась, теперь грязью мажется, говорит, что это конспирация.

— О Боже мой… — вздыхаю я, — И какой у нас план?

— Отсидимся ещё пару дней, — Андрей мягко гладит меня по голове, — И поедем на север. Заселимся в маленький домик, в маленькой деревушке и будем жить. Со школой что-нибудь придумаем, может быть реально раздобудем поддельные документы. Сначала нужно просто осесть. А там — война план покажет.

— У нас же денег нет…

— Есть немного. Пацаны продадут мою машину и заберут то, что я занял.

— Но ведь получается, что мы будем так жить всегда? Минимум двадцать-двадцать пять лет, пока Юра жив? — смотрю на него встревоженно.

— Если ты сможешь… — грустно говорит Андрей, — Сразу предупреждаю, радоваться рано, теперь нас будут искать намного активнее, первое время нам нельзя будет нигде тормозить, пока всё хотя бы немного не уляжется. Поэтому, подумай, сможешь ли…

— С тобой смогу… Я тебя так люблю, — шепчу отчего-то очень жалобно, — Ты даже не представляешь, как сильно…

Опускаю голову, целую его в губы. Обычно, когда мы друг друга касаемся, тело отзывается возбуждением, а сейчас в груди изнывает от трепетной нежности и обволакивающего тепла. В голове всплывает тысяча слов, которые мы ещё не успели сказать друг другу, но вырывается только одно:

— Спасибо…

— За что? — еле слышно говорит Андрей, продолжая покрывать мои губы короткими, влажными поцелуями.

— За то, что ты очень лихо всё это провернул и забрал её… Вдвоем нам было бы легче, но ты рискнул.

Андрей отрывается от меня, вжимает голову в подушку и хмурится.

— Ты реально думала, что я оставлю своего сына Никиту какому-то неуравновешенному, неадекватному мудаку?

Улыбаюсь. Странно, что в нашей ситуации, которая пока только начинает набирать обороты и обещает нам огромную кучу проблем, это вообще возможно.

— Помнишь, ты спрашивала, почему я выбрал тебя? — произносит серьезно.

Киваю.

— Однажды на тренировке Вера очень сильно упала. Это так жутко выглядело, что у меня оборвалось сердце. Тренер посчитала падение несущественным, сказала продолжать заниматься. А Вера плакала и отказывалась, тренер давила. Я не выдержал, подозвал её к борту, вытащил через ограждение и отнёс к сиденьям. Она прижималась ко мне и очень горько ревела, а я гладил её по спине. У меня было ощущение, что это не чужая девочка, а моя дочка. Как с тобой когда-то. Просто почувствовал, что мы друг другу нужны. Вот как мне с ней расстаться? Я вообще не хочу, чтобы Шереметьев её воспитывал. Я даже тогда сидел и психовал, от того, что мне категорически не нравится, что её так сильно загружают, лишая детства. Я думаю, она понимает, что происходит в доме, и что с нами ей будет гораздо лучше, чем с отцом.

Я вожу пальцами по его отросшей щетине, рассматриваю в полумраке его лицо — и не могу наглядеться, а грудь распирает до такой степени, что кажется от нахлынувших чувств внутри скоро случится взрыв. Он долго смотрит мне в глаза, и я ощущаю дежавю нашего общения без слов. Андрей обхватывает моё лицо ладонями и целует, сначала нежно, затем намного глубже, я тоже ужасно соскучилась, и если бы в доме была бы не шторка, а стенка, дала бы волю своим рукам, а сейчас сдерживаюсь сама и очень стараюсь сдерживать его. От движения наших тел панцирная кровать поскрипывает, хотя мы даже не пытались раздеться. Андрей грустно стонет, отпускает меня, укладывается рядом, скорбно выпячивает губу и сводит брови.

— Иди к Вере. А я пока буду обдумывать, как можно найти нормальный дом с нормальными стенами в глухой деревне.

Солнце медленно тянется к горизонту. Трасса удивительно пустая. Наш водитель ужасно устал, за последние сутки он спал только два часа, а до следующей остановки ещё триста километров. Чтобы его не клонило в сон и было не скучно одному на переднем сиденье, мы развлекаем его с заднего. Мы: Мадина, покрытая платком, длинным платьем и тайной, и мальчик Никита, по документам — Алихан, который специально сбрызгивает руки и лицо водой, а потом присыпает их пылью, потому что он на задании, а мы с Андреем не знаем, что с этим делать.

У Веры, как и у меня, слух неважный, гораздо хуже, чем у Наташи Королёвой, зато мы громче поём. В машине Отбитого нет магнитолы, поэтому из музыки — только мы. Вспоминаю лицо серой плесени, сейчас Андрей почти такого же цвета, а на вид злой, как Юра.

— Я вас сейчас отвезу обратно! — говорит обижено, — По одной вы — очень хорошие, но вместе — просто взрыв башки!

Мы с Верой коварно переглядываемся и продолжаем петь ещё громче.

Андрей, май

Пуля коротко пятится, настороженно глядя мне в глаза, её хитрые зрачки блестят огнём. Я медленно наступаю, как в ближнем бою, с ножом или в рукопашную, она выставляет за себя раскрытые ладони, чтобы ни на что не напороться спиной. Улыбаюсь, резко дёргаюсь вперед, ловлю её — и мы падаем на кровать, которая обязательно однажды проломится от таких игрушек. Пуля взвизгивает, но звук выходит очень глухим и бьётся об мои губы. Рука тянется под её футболку, я сжимаю её грудь, растираю пальцем сосок, целую в шею. Она очень красиво прогибается, запрокидывая голову, стон похож на сладкий, пьянящий шепот, ресницы медленно подрагивают, когда я перехожу к её щекам. Она очень красивая во время секса, он ей ужасно идёт. Мы ни разу не занимались любовью в темноте, поэтому от меня не скрыта ни одна эмоция. Больше всего люблю, когда она сверху, тогда я могу придерживать ладонью её скулу, касаясь большим пальцем её губ, а второй рукой на её бедре вжимать в себя, как можно глубже.

Верю, что однажды наступят такие времена, что мы сможем делать это долго и не сдерживаясь, но пока довольствуемся экспресс-версией, в то время, как Вера навещает своих подружек.

— Андрей… — шепчет Пуля сбивчиво, сжимая мой затылок.

Каждый раз сердце сводит судорогой от этого ведьминского: «Андрей», и от следующего: «Не останавливайся».

Раньше мы друг друга совсем не знали, а теперь выучили наизусть, хотя живем вместе всего девять месяцев. Только по ощущениям — лет десять.

Недавно я спросил Пулю: если бы она знала, что будет дальше, стала бы она ставить мне музыку, ловить момент, чтобы бегло поцеловаться в слепом повороте или не бегло — в кустах, стала бы бежать по Москве, чтобы украсть меня и спрятаться ото всех в кладовке? Если бы она заранее знала, какой её жизнь будет дальше? Пуля сказала: «Да». Поэтому я так её люблю.