— Мама! Ма-ма!!! — надрывается Вера из маленькой деревянной веранды.

— Ребенка против меня настроили… Какие же вы конченные твари… — злобно говорит Шереметьев.

Слышу едва различимый скулеж, крепко сжимаю холодные, бьющиеся в треморе пальцы. Держись, Пуля… Держись, моя любимая…

— Папа, не убивай их! — истеричный визг доносится из открытого окна, по отливу барабанят капли, — Папа! Не надо! Пожалуйста! Я сама с ними побежала! Я сама подстриглась!

Обреченный крик режет по живому, Вера, судя по звукам, пытается бороться, взвизгивает, воет. Вопли разносятся по дому, рвут душу в клочья, по морде Шереметьева можно сказать, что хоть что-то человеческое ему не чуждо. Стоит белый, как мел.

— Андрюша! — детский голос звучит совсем далеко, но никакого облегчения это не приносит.

Сглатываю, закусив губу до крови, глажу Пулю по коротким волосам и по шее, вдоль позвонков, наклоняюсь, замерев и подрагивая целую в макушку, отправляя вниз густой воздух из легких.

— Я даже рад, что ты будешь жить с этим всю оставшуюся жизнь … — мрачно говорю я, — Всё можешь купить, кроме любви и преданности…

— Ноги ему прострелите, — цедит Шереметьев железно.

Секунда.

Два коротких, глухих звука выстрела пистолета с глушителем похожи на треск сломанной ветки черемухи. Я валюсь на колени, Пуля ахает, но хватается за меня, пытаясь удержать. Из горла вырывается сдавленный скрежет, вытекая вместе с болью и кровью. На мгновение откидываю голову назад, дышу через рот, подхрипывая, и вновь возвращаю голову к Пуле. Она смотрит мне в глаза, удерживая моё тело, губы трясутся. Всё-таки не выдержала — плачет, но не так, как Вера, а тихо. Хотелось бы выглядеть мужественно, но боюсь, что выходит плохо, но я пытаюсь нервно улыбнуться.

— Ещё! — чеканит Шереметьев и новый выстрел приходится на правое бедро, Пуля уже не может меня удержать.

Падаю, откашливаюсь, переношу весь свой вес в ладони, переворачиваюсь, упираюсь спиной в стену, хриплю. Пуля падает вслед за мной, хватает моё лицо руками, поддерживая голову. Я стараюсь на неё не смотреть, забывая про то, о чём мы договаривались, но через прикрытые ресницы вижу гигантские слёзы, срывающиеся по её щекам и огромные, полные боли глаза.

— Я тебя люблю, — вздрагивая, шепчет Пуля.

— И я… — выгибаюсь, корчусь, — тебя люблю…

Боль становится просто неимоверной, заполняя моё тело ледяным, могильным холодом, чувствую, что вот-вот отключусь, а значит буду позорно добит. Как жалко.

Цепляюсь в её колено, она накрывает мои холодные пальцы своими, такими же холодными. Подозрительно быстро хуёвит. Либо и правда старею, либо попали в какую-то артерию, но есть ощущение, что пару минут и я встречусь с братьями по оружию.

— Э… Слышь? — говорю в пустоту, — Дай мне пистолет, я хочу сам.

В ответ — тишина и частые вдохи Пули. Это нормальная практика, так принято, можно сказать воинский долг, чтобы не достаться врагу. Дело чести.

— Оставь мне одну пулю, — бормочу трясущимся голосом, — Выйди, если ссышь. Вряд ли я смогу уложить всех одной пулей…

Мокрые губы прижимаются к моему уху, горестный всхлип проходит током сквозь всё тело. Моё дыхание тяжелое, сиплое, её — дрожащее. Она гладит меня: нежно и бережно, как и обещала. А я только сейчас понимаю, что когда это случится с ней — она будет одна. Но мы не знали, кто будет первым.

— Две… — коротко говорит Пуля.

Фокус уже плывёт, но в вижу, как она тянет свою руку в сторону мордоворотов, но навстречу к ней никто не двигается. Цепляюсь в её пальцы, я не чувствую их, но понимаю, что держу. Опускаю вниз её протянутую руку. Возможно, если бы я изо всех сил продрал горло, извергая из себя боль, а не зажимался, сдерживаясь, чувствительность была бы лучше. Стискиваю в кулаке её ладонь. Теперь ощущаю.

— Не надо, — бурчу, почти не шевеля губами, — Он не станет… Вера никогда его не простит…

— Не хочу без тебя… — шепчет тихо.

— Пуля… я сказал: нет, — хриплю я.

Чувствую, как тяжелеет моё плечо, Пуля укладывает на него свою голову, сжимает руку крепче, будто знает, что я выпадаю из реальности, я упираюсь в неё подбородком, медленно моргая.

— Мне не страшно… — еле слышно произносит она, поразительно спокойно, — Я хочу быть с тобой…

В нашей истории любви очень часто что-то решала всего одна секунда. На очередную секунду я прикрыл глаза, но открыть так и не успел.

Воздух разрезал фатальный звук четвертой сломанной ветки черёмухи.

Полина

Когда я была маленькой, как и каждая девочка, я мечтала стать настоящей принцессой и очутиться в сказке, где мне встретится прекрасный принц.

Он защитит меня от чудовища, сразится с драконом и непременно меня спасёт. В финале сказки он подарит мне свою руку и сердце, а я, в самом пышном и красивом белом платье и длинной, струящейся фате, пойду под венец на фоне алого заката и изысканной цветочной композиции.

Если мечтать правильно — мечты сбываются. Моя почти сбылась, но возможно, всё это мне просто приснилось.

Сон рвётся хлёстко, со звуком, словно кто-то ударил ножом по плотному листу бумаги. Шорох лестницы и раскачиваемых перил, заставляет сердце дрогнуть. С губ срывается обреченное шипение, вместе с разочарованным выдохом.

Напился. Еле ползёт. Пытается удержать тело на ногах, но шатается из стороны в сторону, задевая то деревянное ограждение, то картины в стеклянных рамах, висящие на стене. Приглушенный звон стекла, упавшего на ступени, сопровождается моим раздраженным, злобным взглядом в ночную пустоту.

Дверь в спальню распахивается с громким хлопком, и комната тут же вязнет в мерзком запахе алкоголя. Наверх моего супруга привели, не иначе как, темные силы, по-другому я не могу объяснить его желание подняться в спальню, а не рухнуть на диване в гостиной на первом этаже.

Кровать проминается под тяжестью пьяного тела, запах становится ближе, бьет в нос и заставляет задерживать дыхание и спрятать нижнюю половину лица под одеяло. Холодные руки обхватывают талию, я чувствую их даже через тонкую ткань китайского шёлка. К горлу подкатывает обида, ладони ползут выше, захватывают грудь, пьяные губы мечутся между лопатками. Кручусь, пытаюсь высвободиться, плотно стискивая зубы, но хватка становится только напористей.

— Я соскучился… я тебя хочу… — хмельное, томное придыхание звучит у самого уха, я втягиваю голову в плечи и сопротивляюсь активнее, но навалившаяся фигура не оставляет мне места для маневра, — Иди ко мне…

— Отстань! Я не хочу! — шиплю в полголоса, — Убери руки! Ты пьян!

— Ты такая горячая, — пальцы перебирают края топа, пытаясь неуклюже пробраться к коже, я дёргаю локтями, стараясь хоть как-то защититься. Обслюнявленные пряди липнут к лицу, — Ты такая красивая…

— Перестань, я сплю! — заметно прибавляю тон, но никакого действия это не производит.

Рука тянется в резинке моих шорт и проскальзывает под тонкую шелковую ткань, и тогда в меня вселяется настоящий демон — пихаю его локтем изо всех сил, бью пяткой в голень.

Наступление тут же остановлено: он недовольно цокает, отползает от меня, и судя по звукам — набивает подушку.

Лежу, часто, взвинчено дышу и смотрю через панорамное окно в звездное небо.

Вот как я могла связаться с этим человеком и повестись на все его красивые жесты и слова? Хочется высказать всё прямо в лицо, но я стараюсь погасить в себе это чувство, чтобы не нагнетать обстановку.

Но терпеть больше не выходит.

— Какая же ты сволочь, Молчанов! — вскрикиваю я.

— Ну что? — бубнит пьяно.

— Во сколько ты должен быть прийти? В двенадцать? А сейчас — три! Зачем ты так набухался?

— Мальчишник… — он сонно зевает.

— Как ты встанешь утром!? Я тебя просто убью! У нас гости, у нас фотограф, у нас свадебный танец! А ты напился, как скотина и рушишь мою мечту на финальной дистанции!