— Да пустите вы, твари! Только попробуйте! Я вернусь и всех вас перестреляю! — кручусь из последних сил, изнывая от беспомощности.

— Заткнись, Молчун, — скорбно произносит грустный голос у уха, — И так наговорился…

Ладно, блядь! Висну на их руках, отталкиваюсь ногами и луплю правым ботинком в одну из голеней, даже не могу разобрать в чью. От неожиданной боли хватка слабеет, я пользуюсь случаем и резко дёргаюсь в сторону. У меня была секунда свободы, за которую я успел развернуться к дому, но снова был скручен. Почти врезаюсь в начальника охраны, спускающегося с крыльца. Получаю очень хороший, профессиональный удар под дых, и из легких мгновенно вылетает весь воздух. Мой затылок зажимает стальная ладонь, начальник наклоняется к моему лицу, злобно стискивая челюсти.

— Угомонись, Молчанов, — сипло шипит он, — Сейчас из задних ворот выведут. Пиздуй встречать. И бегите быстрее…

Смотрю ему в глаза и не могу поверить — он может блефовать, чтобы выпихнуть меня с территории без дополнительного сопротивления.

— Быстрее давай, — подгоняет он, и меня опять дергают в сторону.

Дыхание всё такое же бешеное, в горле застрял гигантский ком ненависти, страха, желания убить и разбросать по округе фрагменты тела Шереметьева.

— Номера скрути… — бурчит в спину начальник охраны, — И в объезд езжай, через соседнюю деревню…

Часто и рвано дышу, последний раз перебирая ногами по белой каменной дорожке. Даже не верится.

— Ну что же ты член в штанах удержать не смог… Последняя что ли баба? Сейчас весь штат уволят…

Ворота открываются, охранник хлопает меня по карманам, достает ключи от машины, прыгает в мою тачку и выезжает с территории, остановившись в двух метрах от входа. Дверь хлопает, он быстро идёт навстречу, меня грубо выпихивают в ночную темноту и ворота начинают спускаться вниз. Я протираю лицо ладонью и чувствую, как что-то бьется об ноги, кто-то бросил мне пачку сигарет. Поднимаю, сажусь в машину, пытаясь хотя бы немного унять внутреннюю дрожь, чтобы с размаха не врезаться в ворота.

Кого я жалел? Разве можно по-человечески с такими людьми? Нужно было просто накормить его свинцом и ничего этого бы не случилось. Как же я перед ней виноват!

Дрожащие пальцы сжимают руль, сиденье подо мной вибрирует, а я объезжаю особняк, надеясь, что начальник не такая крыса, чтобы меня обмануть.

Я вижу её в свете фар. Пуля плетется шатаясь, босиком, обнимая себя руками. Сердце изнывает от боли и обиды. Я догоняю её, останавливаюсь, собираюсь выйти, но Пуля уже дёргает ручку. Задержав дыхание смотрю, как она садится на соседнее сиденье, а её разбитое, покрывающееся сиренево-красными синяками лицо, не отражает никаких эмоций. Из нижней губы и носа струится кровь, верхняя — ужасно распухла, тело заляпано грязными разводами, волосы всклокочены. Я всё ещё не дышу, я не могу принять, что всё это случилось из-за меня. Чувствую, что отсюда срочно надо ехать, и это нужно сделать прямо сейчас, а я не могу пошевелиться, потому что не знаю, как мне себя вести. Жалеть, целовать, умолять о прощении? Я обещал ей, что с ней всё будет в порядке, я просил её мне довериться. И к чему я её привел?

— Мы поедем? — спрашивает, глядя в одну точку.

— Прости… прости меня, прости… — шепчу, едва шевеля губами, нервно вздрагивая.

— Он не знал. Это из-за меня, я слила на него компромат…

— Всё равно… — я тянусь к ней, перехватываю ладонь с переломанными ногтями, в груди плавится ртуть.

— Пожалуйста, не смотри так на меня, Андрей… Я не хочу сейчас ничего: ни обсуждать, ни слышать… Давай просто куда-нибудь поедем…

Я ещё раз растираю лицо ладонью и с пробуксовкой срываюсь с места.

Куда поедем? У нас обоих с собой ни денег, ни документов, ни телефонов, ни вещей. Возвращаться нельзя обоим. Естественно, Шереметьев не стал бы убивать нас на глазах у людей. Да и домашняя охрана, в отличии от его рабочих головорезов — частная ОООшка, никто из них не согласится стрелять нам в головы и закапывать в лесу. Это делается не так.

Машина с выключенными фарами еле тащится по просёлочной дороге, к водохранилищу, чтобы спрятаться где-нибудь поглубже в лесном массиве. Это хорошее место, дающее наблюдать за подъездами с двух сторон со склона, но скрытое от посторонних глаз. Мы молчим. Пуля даже не плачет, и это выглядит намного страшнее, чем её лицо. Я останавливаюсь между деревьев, глушу мотор, пусто смотрю в чёрную глубь леса, потом поворачиваю голову на Пулю, тяну к ней руку. У меня флеш бек Серенады Трубадура, когда мы с Верой сидели на газоне и я пытался выманить Пулю из окна, мне казалось, что от того, выглянет она или нет, очень многое зависит. Вот и сейчас так кажется. Она не хотела продолжать наш флирт, если бы я не настаивал — ничего бы не произошло.

— Иди ко мне, — говорю тихо и тревожно.

Она сглатывает, медлит секунду и плавно двигается к моему сиденью, моё сердце срывается со склона, на котором мы сейчас стоим. Прижимаю её к себе несдержанно, ей наверняка больно, но в моей груди сошла бурлящая лавина, а такие эмоции не так просто контролировать. Я целую её щеки и шею, плечи, распухшие от ударов губы, лоб, глаза, брови, Пуля плачет, и почему-то тоже меня целует. Обхватываю её руками, она вцепляется в мои лопатки, утыкается носом и громко, и горько всхлипывает. Груз в моей душе сравним с тридцати четырьмя ящиками «Груза200», отправленными на родину. Они тоже были близкими мне людьми, но Пуля ближе.

— Я клянусь тебе, что я его убью! — цежу, распираемым неконтролируемым гневом, — Я тебе обещаю! Он будет очень страшно мучиться!

— Не надо, — шепчет Пуля, — Я не хочу, чтобы тебя посадили…

— Ничего, посижу! — произношу, совершенно не сомневаясь.

— Андрей, нет! — вскрикивает, — Ради чего тогда всё это, если мы будем не вместе? Ты обещал, что мы поженимся! Ты обещал, что у нас будут дети!

— Будет всё, что пообещал!

— Я попробую связаться с Верой и всё ей объяснить… По-хорошему теперь уже не будет, но может она согласится ко мне сбегать, как я к тебе.

Внезапно в голову приходит отличная идея. Прямо как с песней Басты. Жаль, что только сейчас, а не пару дней назад. Разворачивается длинным рулоном, где складывается сценарий, с последовательными, четкими пунктами.

Теперь я уверен, Шереметьев будет мучаться страшно…

Полина

Болит абсолютно каждая косточка, затекла каждая мышца. Удары по голове и бессонная ночь на узком, неудобном заднем сидении автомобиля не оставили мне шанса чувствовать себя сносно. Мы не уснули. Сначала молчали, крепко обнявшись, потом я рассказала Андрею подробности моего спонтанного выпада, из-за которого всё рухнуло. Андрей винит себя, а я — себя, но уже нет смысла разбираться, кто и в чём виноват, самое страшное уже случилось. Я на свободе, но по-прежнему куда-то бегу, и теперь знаю наверняка, что меня преследуют. Юра ни за что не спустит с рук такие вещи, ни мне, ни Андрею. Пока я не чувствую ни тоски, ни сожаления, ни страха, думаю, эти чувства ещё накроют меня с головой, но позже.

Ближе к рассвету выдвигаемся в путь, я не спрашиваю, куда он меня везёт, просто наблюдаю в окно за дорогой. Мы едем не по центральной федеральной магистрали — виляем межу посёлками второстепенными путями, с низким движением, чтобы не попасть под камеры. Андрей говорит, что к нам не придут прямо сейчас, но отследят наше местоположение и изучат маршруты, чтобы выбрать лучший момент для расплаты. Ловлю себя на мысли, что единственное, чего я боюсь — что Андрея убьют, а меня нет. Умирать не хочется, но что это будет за жизнь, без любимого и дочери, под натиском проблем, в которые будут регулярно меня окунать? Зачем она? А Андрей уже подписал себе приговор, бросившись на Юру и крича ему слишком самоуверенные слова, в прочем, как и я, выкладывая его преступные тайны.

Мы тормозим у одной из деревень. Андрей наполняет бутылку воды в уличной колонке, обрывает ветки чужой яблони, потом замечает на улице какого-то дедушку и идёт к нему, долго разговаривает, возвращается к машине и копается в багажнике. Проходя мимо, ныряет в салон и опускает на резиновый половичок, к моим грязным, босым ногам, черные туфли с патронами. Моё единственное напоминание о прошлой жизни, помимо синяков. Андрей отдаёт деду какие-то инструменты, взамен получает какую-то тряпку и небольшой прозрачный мешок. У нас нет денег даже на еду, интересно, что мы будем делать, когда кончится бензин. Андрей подходит ближе, и я вижу, что в мешке лежит нарезанный хлеб и большой кусок сала, а тряпка — это синяя, спортивная олимпийка советских времен. Он прыгает на водительское сиденье и опускает ветровку на мои колени. Последние несколько часов я дрожу и не могу согреться. Ситуация просто треш, но отчего-то рядом с ним мне не страшно.