— А если бы мама вышла замуж за кого-нибудь другого, я что, не родилась бы? — ещё больше настораживается.

— Родился бы кто-нибудь другой, но не ты… — отвечаю осторожно.

Какое-то время Вера переваривает услышанное, потом продолжает свой допрос.

— А дальше!?

— Я увидел её и… что-то во мне изменилось, она мне сразу понравилась, — вздыхаю, не могу поверить, что произношу это вслух и собираюсь настолько откровенничать с ребенком, — Только я тогда не осознавал, насколько сильно она мне понравилась. Просто рассматривал её, а потом заметил, что она тоже меня рассматривает. Мы стали переглядываться и иногда ставили друг другу музыку.

На этом я бы, пожалуй, закончил, но Вера отказывается принимать мою паузу за конец истории.

— И? — выпаливает нетерпеливо.

— Всё…

— Как всё?! — она недовольно на меня косится, подпирая ладонью лысую голову, — Ты же должен был сказать, что в неё влюбился, и она — тебе. Вы же как-то договорились, что друг друга любите! А я что-то не видела, чтобы вы разговаривали!

— Ну… однажды мы ненадолго сбежали…

— Да ладно!? — произносит эмоционально, — Когда?

— На концерте, когда в доме было много гостей, — отвечаю почему-то виновато.

— Вот так и знала, что всё проспала! И ты хитрый жук, Андрюша! — шипит обижено, а потом начинает кривляться, — Вера, ты не хочешь постоять с мамой, только спокойно? Ясно теперь, для чего!

— Ну да, — тихо смеюсь.

— Вера, сорви маме розу! — продолжает складывать пазл, опять замолкает, но молчать она долго не может. В этот раз, тон гораздо спокойнее, но тревожней, — А если бы вас поймали? Если бы папа узнал? Он бы тебя побил!

— И что? — морщусь я, — Надо было оставить, как есть? Чтобы мама жила и мучилась, чтобы была несчастна, чтобы я был один, но знал, что есть женщина, которую я люблю, но я ничего не делаю?

Вера опять задумчиво молчит, но это снова длится не больше минуты.

— А почему папа побил её, а не тебя? — говорит напряженно.

— Вер… — от воспоминаний о том вечере в груди снова горит огнём, а сердце изнывает дикой болью, — Мне неприятно говорить на эту тему… Мы хотели, чтобы всё случилось не так. Мама могла уйти от него тихо и спокойно, но она больше никогда бы тебя не увидела. Мама решила рискнуть и бороться, меня рядом не было, а потом стало уже поздно…

— Но почему мне нельзя видеть маму? — у Веры вылетает возмущенный вопль, — Что в этом такого? Почему папа вредничает?

— Потому что твой папа крутой, а мама — обычная, — я не знаю, как объяснить ей по-другому.

— А ты крутой? — щурится Вера.

— Нет, я тоже обычный, — я качаю головой.

— А выглядишь, как крутой, — звучит довольно убедительно.

Для пятилетнего ребёнка — вполне. Но всё равно приятно. Наверное, чтобы меня ещё больше подбодрить, Вера подползает ко мне совсем близко, упирается лбом в моё плечо. Испытываю необычайное волнение от того, как она задумчиво смотрит куда-то в пустоту, перебирая пальцами край рукава моей футболки.

— Андрюш, — зовёт тихо, едва слышно.

— М? — отзываюсь в полголоса.

— А вы с мамой целовались?

Я едва удерживаю в себе громкий, саркастичный гогот, но из горла всё равно вырывается что-то гортанное.

— Ещё нет, — отвечаю с широкой улыбкой.

— А ты мне потом расскажешь? — шепчет Вера.

— Нет, такие вещи пусть тебе рассказывает мама, — я уже в тихом ужасе. Главное, не забыть предупредить Пулю, чтобы выдумала что-то легкое.

— Ага, — цыкает Вера, — Я вообще на неё обиделась! Столько событий — и мимо меня. Могла бы и рассказать, что втрескалась в моего Андрюшу!

Вера замирает, а потом резко поднимается, опираясь на локоть и смотрит на меня подозрительно хмуро.

— Так ты дружил со мной… играл… покупал сладости, жалел, разрешал капризничать и не рассказывал Кларе, что я балуюсь, потому что ты маму любишь, а не меня?! — произносит разочарованно и уязвленно.

— Ну ты совсем что ли? — тоскливо тяну, глядя ей в глаза. Притягиваю к себе её голову, звонко чмокаю в висок, отпускаю, — Мы же с тобой братаны-братанчики, друганы-друганчики! Не говори так больше! Мы ради тебя такую кашу заварили, если бы ты только знала…

— Да ладно, не переживай, — Вера треплет меня по голове ладонью, взъерошивая мне волосы, — Я уже придумала, как мне загримироваться.

— Рассказывай… — я укладываюсь на подушку, Вера ложится рядом, обхватывая меня выше локтя двумя руками. На меня находит приступ какой-то необъяснимой нежности, я слушаю её наивный бубнёж, медленно глажу колючий затылок и очень хочу сказать, что я мечтаю иметь такую дочку. Точно такую же. И мне очень жаль, что я не застал того момента, когда она была совсем маленькой, а теперь она слишком большая, и сколько бы не прошло времени — будет помнить, что её отец Шереметьев, а не я.

Полина

— Ай, СубханаЛлах! Она опять плачет! — шепотом вскликивает Сабина, подходит ко мне сзади и опускает руку мне на спину.

Я сижу на стуле, прижавшись подбородком к подоконнику и с высоты третьего этажа наблюдаю за пустой, подъездной к дому дорогой.

Я снова Рапунцель, только в арабском исполнении. На мне длинное платье в пол, полностью прикрывающее руки и шею, и платок.

Внутри до сих пор сидит не проходящий ужас, который вцепился в меня как только Андрей вышел за ворота, и до сих пор держит своими когтями. Думала сойду с ума в первую же ночь, даже не знаю, что тревожило меня больше, что я не понимаю, что задумал Андрей, или Отбитый, который занял оборонительную позицию с ружьём у окна, до утра напевая какую-то песню себе под нос. Отключилась только на рассвете, проспала несколько часов, а потом подлетела на месте, дёргаясь в панике от голосов во дворе. Тихонько выглянула, увидела как Отбитый разговаривает с каким-то нерусским, который выглядел ещё страшнее Отбитого. Вспомнила, что по мою душу должен приехать какой-то Аблулла. Паника продолжилась, хоть и здравый смысл подсказывал мне, что Андрей не отправил бы за мной того, кто может мне навредить, а потом бородатый передал мне женскую, мусульманскую одежду, и всё встало на свои места.

Очень странно, что надев её я почувствовала не дискомфорт, а защиту, хотя всегда скептически относилась к такой религиозной традиции. Больше никто не видел моих синяков и никто не видел меня, а я ещё я знала, что меня никто не сможет потрогать.

Мы ехали долго, по оживлённой федеральной трассе. Я сидела на заднем сидении и страшно мучалась от своих мыслей, они жрали меня поедом и подкидывали самые страшные сценарии происходящего. Несколько раз мы останавливались, Абдулла провожал меня в туалет, покупал еду навынос, но не сказал мне ни одного слова.

По дорожным указателям я сразу поняла, что мы едем в Ростов-на-Дону. Гадала, почему именно туда? Почему так далеко? Я могла подождать Андрея несколько дней в деревне Отбитого. А потом ка-а-ак поняла. Он поехал за Верой и не захотел брать меня с собой. Расстояние между Дивноморским и Ростовом несущественное — пять-шесть часов езды на машине, а Ростов — один из самых крупных транспортных узлов, и находится на пересечении больших магистралей, а значит можно уехать почти в любую сторону. Страх временно сменился эйфорией, но вернулся назад.

Абдулла привез меня в большой трехэтажный дом: хороший, современный, кирпичный. Нас встретила одна из женщин — тоже покрытая, взрослая, следом за ней вышел пожилой мужчина. Я совершенно не понимала о чём они говорят между собой, чувствовала будто нахожусь в какой-то неизвестной восточной стране, но по жестам догадалась, что меня приглашают в дом, правда всё равно боялась лишний раз поднять голову.

Внутри было людно: много детей и других женщин, ни одного молодого мужчину я не встретила. Меня проводили на третий этаж, показали как пользоваться душем, указали на полотенца и сменную одежду, сложенную на кровати и ненадолго оставили одну. Спустя время одна из девушек, которая говорит по русски принесла еду прямо в комнату, на подносе: плов с бараниной, лепешки и целый кувшин напитка, похожего на компот. Никакого аппетита не было, но я не могла обидеть хозяев. Я благодарна каждому, кто нам помогает и вообще не могу поверить, что по одному звонку кто-то дёрнулся ехать за мной двенадцать часов из Ростова, а потом ещё двенадцать — в Ростов. Наверное, Андрей — хороший друг. Теперь мне понятны его слова, что в его мире не может случиться так, что кто-то из его сослуживцев тронет его женщину.