— Что сказал врач? — Юра не поднимает глаз от тарелки, ковыряясь вилкой в ризотто.

— Пока ничего, — отвечаю холодно, — Сдала анализы. Тебе тоже придётся сдать.

— Нужно сразу узнать про ЭКО, возможно мы просто теряем время.

Я замираю с ножом в руке, но вспоминаю, что стараюсь не подавать вида, что эта тема слишком сильно меня триггерит, и отрезаю от отбивной ещё один кусок.

Вера жуёт с аппетитом. Сегодня у нас семейный ужин, ведь Юра подозрительно рано вернулся с работы и этим ужасно испортил мне настроение. Я собиралась выйти во двор вместе с Верой, а теперь меня ждёт вечер в узком семейном кругу.

Обычно это выглядит, как сцена из фильма про сумасшедший дом: гостиная, Юра сидит в дальнем кресле, пьет виски и тянет сигару, пролистывая газету, звучит что-то мелодичное, Вера кружится по середине комнаты на ковре, в ней слишком много энергии, она готова танцевать под любую музыку, а я сижу на диване, смотрю в телефон и о чем-нибудь думаю.

Вера сказала, его зовут Андрей. Он ей понравился. У него грустные глаза необычайного голубого цвета, тонкие шрамы на лице и вековой, въевшийся загар. Красивые кисти рук, совсем не военные. Представила, что мою грудь могли бы сжимать такие кисти. Упала с гамака. Но как влажную фантазию перед сном оставить можно.

В фантазиях вообще — всё, что угодно, в жизни — никогда. Не потому что я такая правильная и порядочная, просто знаю, что если я однажды изменю Юре — в ту же ночь буду упокоена где-нибудь под бетонным фундаментом одной из Московских новостроек. Уверенна, за предательство Юра способен убить. Я под колпаком. В клетке есть иллюзорная дверца, но из неё никак не выбраться. Конечно же, он не пасёт меня сам, на него работает целая куча людей, которых Юра называет «служба безопасности». Камера на камере, в каждой комнате, не считая спальни, и даже в коридорах. В каждой тачке стоит ГЛОНАСС, и однажды мне пришлось объясняться, почему я очень долго стояла около какого-то странного дома, где нет ни салона красоты, ни ресторана. Вообще-то, я просто остановилась и плакала, но тогда выдумала какую-то причину. Если я езжу по глупым, бабским заведениям или подругам — никаких вопросов, но стоит появиться новой локации, Юра тут же спрашивает как прошел мой день и чем я занималась. Наверное, служба безопасности докладывает о подозрительной активности. Почти уверена, что мой телефон слушают. Зачем? Просто так! Потому что такая натура: управлять, повелевать и контролировать, чтобы все были под присмотром и даже не замышляли ничего дурного против этого святого человека.

Сегодня я очень рисковала, переглядываясь с новым охранником. Знаю, что камеры не берут так крупно, чтобы поймать то, что видно вблизи. Но есть такие вещи, которые вообще не поймать, даже самому опытному наблюдателю. Единственное место, куда Юре не дано пробраться, со всеми своими шпионами и связями — моя голова, молчу про сердце. И с этим я рискую особенно.

Юра отправляет Веру спать. Опасно. Знаю, что ещё несколько часов мы проведем в гостиной, пока не разбредётся прислуга и наш маленький городок не погрузится в сон. Дальше всё зависит от того, захочет он или не захочет. Слава Богу, в нынешнем возрасте тестостерон медленно ползёт вниз, ежедневного секса ему не требуется. Да и я уже приелась. Но сегодня всем своим нутром чувствую подвох, плюс Юра прилично выпил. Веду себя как можно тише, почти не дышу. Не знаю, что со мной происходит в последнее время. Но каждая близость ощущается как насилие, хотя он не чужой мне человек и я не могу назвать его грубым. Но от его вида и запаха его кожи у меня круглосуточная изжога, которая застряла в горле и жжет весь позвоночник.

— Пойдем спать, — говорит, убирая свежие газеты в стопку и осушает последние капли в бокале.

По спине бежит холод, но я поднимаюсь. Шанс ещё есть. Он идёт по лестнице вслед за мной, медленно, вразвалку, раскачивая перила. Я сразу занимаю ванну. Моюсь так долго, что от горячей воды кожа становится красной, а подушечки пальцев сжимаются в кудрявую гармошку. Шанс всё ещё есть. Срабатывает через раз.

Выходить всё же приходится. Я облачаюсь в белую, короткую, шелковую пижаму и выбираюсь из ванной буквально на цыпочках. Юра лежит на боку, лицом к окну, в комнате абсолютно темно. Чувствую себя частью разведывательной группы, пока беззвучно передвигаюсь к своей половине кровати, бесшумно опускаюсь на край, и зажмурившись, аккуратно забираюсь под одеяло. Позвоночник уже немеет, а я вслушиваюсь в звуки ночной комнаты, ловя каждый случайный треск за окном и стук ветки по стеклу. На второй половине кровати тишина, но радоваться пока рано. Я буду в безопасности только когда услышу храп, а пока реагирую на каждый шорох, глядя в темное, беззвездное небо. По комнате рассеивается запах перегара, от этого тут же просыпается обещанная изжога.

Сегодня Чудовище слишком сильно мотает мне нервы, потому что заветный храп я слышу только через несколько часов. Звезд так и не видно, а изжога внутри из иллюзорной перешла в совершенно реальную. Скорее всего, в этом виноват стейк. Понимаю, что теперь можно расслабиться и уснуть, но противное жжение даже не дает выдохнуть. Придется спускаться в кухню за молоком.

Встаю с кровати и выхожу из спальни прямо в полупрозрачном пижаме. Я не боюсь ни с кем встретиться, по ночам этот дом вымирает. В нём ночует всего четыре человека: наше счастливое семейство и Клара, в соседней от Веры комнате. Все остальные приходят рано утром, через черный вход. Сегодня длинные, темные коридоры кажутся особенно холодными, либо я слишком быстро двигаюсь и подрагиваю от порывов воздуха, которые создаю сама. Два поворота — и я в столовой, еще один — и я в общей кухне. Мгновенно дёргаюсь, как ошпаренная, застав у холодильника ночного гостя. Я застукала его с поличным, он даже не успел закрыть дверцу. Комнату освещает полоска узкого света и едва заметный под потолком маленький, мигающий красный огонек камеры видеонаблюдения. Он тоже не ожидал здесь меня увидеть. В два часа ночи, в прозрачной пижаме. Впервые я вижу его не в строгом костюме. Я ненавижу строгие, деловые костюмы. На нём обычная черная футболка, открывающая мощные бицепсы и темное трико, ступни голые, на шее висит двойной, металлический, армейский жетон, в руке зажата бутылка молока. Впервые я сталкиваюсь с паранормальным — почти уверена, что в эту секунду расщепляется время: красная лампочка будто зависает в очередном моргании, сердце останавливает ход, дыхание обрывается на полу вдохе. А потом время снова срывается с места, и я сдаю назад, скрестив на груди руки. Но это точно произошло! Иначе, я бы не смогла так хорошо его рассмотреть, ведь эта секунда длилась ровно столько же, сколько и днём, когда мы переглядывались.

— Ночью сюда нельзя, — говорю отчего-то злобно.

— Извините, не знал, — Андрей опускает голову и пятится к выходу.

— Молоко оставь, — делаю два шага назад, к столовой.

Бутылка опускается прямо на пол, кухонная дверь хлопает. Пять-шесть секунд общего времени, не больше… И ни одна камера не поймает мою слегка приподнимавшуюся в волнении грудь.

Андрей

Я работаю у Шереметьевых десять дней, и официально нарекаю этот день самым чокнутым из всех предыдущих. Сижу в своем деловом костюме и галстуке на идеально выстриженной, сочной, зеленой траве, широко разведя полусогнутые ноги в стороны, и катаю футбольный мяч Вере, которая сидит в похожей позе, но с прямыми ногами, буквально в двух с половиной метрах от меня, напротив. Клара стоит у стены особняка, одной рукой навалившись на фактурное здание, второй — держится за сердце. Вера совсем её загоняла, но не хочет заходить домой, потому что по времени у неё прогулка. Пуля гулять не вышла, но её присутствие слишком хорошо ощущается.

Перед тем, как снова прокатить мяч по траве, смотрю на наручные часы. Один час, сорок минут. Ровно столько мы гуляем. Ровно столько из окна спальни Мисс Воронеж на всю огромную территорию звучат «Желтые Тюльпаны». Раз за разом, без передышки. В целом, музыка из советских кинофильмов была не так плоха. Мне кажется, скоро у меня начнется нервный тик. Вера тоже танцевала буквально первые три-четыре подхода, и судя по лицу, тоже устала это слушать.