— Я тебя люблю, — говорю тихо, грустно сводя брови, цепляюсь пальцами в его руку, сжимающую ручник, поглаживаю холодную кожу.

— И я тебя, Пуля… — отвечает, глядя перед собой, он вообще старается на меня не смотреть, сразу звереет, а я никак не могу привыкнуть, что его лицо бывает таким, — Давай отъедем куда-нибудь и поедим.

— Ты мне так и не сказал, почему я — Пуля…

— Убиваешь наповал, — произносит коротко.

Ночь удивительно чёрная, но звездная. Вокруг непроглядная темень, на улице нет ни одного фонаря. Мы в одной из маленьких деревень, каких проехали уже с десяток, я даже не могу определить область, все дороги перемешались в одну и кажутся одинаковыми. Последние несколько часов я спала. А сейчас стою у металического, зеленого забора и слушаю, как в глубине двора бешеным лаем исходится грозная собака. Качаюсь на месте, сегодня каблуки сидят некомфортно, Андрей держит меня за руку. Выгляжу как бомж после драки за дорогие туфли: грязные волосы, избитое лицо, кофта советских времен, короткие, серые домашние шорты, голые ноги с разбитыми коленями и брендовые лодочки.

— Да заткнись ты, Буран, ну ёбана! — наконец слышится из-за забора. Голос рассерженный и будто бы пьяный.

— Отбитый! — громко басит Андрей, делая командный акцент на букву «и», я поворачиваю на него голову, совершенно не узнавая такой тон.

— Молчун! Ты что ли? Нихуя! — звучит радостно, калитка скрипит.

Вижу перед собой пьяного мужчину не старше сорока: тельняшка, трико, сапоги до колена, длинная щетина и смуглое, загорелое лицо.

— Здрарова, братуха! — тянет к нему руку, на которой не хватает двух пальцев: мизинца и безымянного.

Они крепко обнимаются, хлопая друг друга по спине, а потом Отбитый замечает, что Андрей пришёл не один.

— Ё-ба-на… — тянет нараспев, удивленно. Мне жутко стыдно и хочется спрятаться, — Это кто?

— Невеста моя, Полина, — холодно и сдержано отвечает Андрей.

— А кто её так?

— Муж, — прозвучало, будто треснула ледяная лужа.

— А-а-а, — вздыхает Отбитый, — Понял. Проходите.

Мы входим за ним в ворота и идём к невысокому крыльцу обычного деревенского дома. Внутри темно, ноги сразу запинаются о выставленную в проходе обувь, в полумраке вижу деревянную лавку, банки, бидоны и прочий уют. Андрей осторожно выводит меня в комнату, через веранду. Внутри: шкаф, кровать, ковры на полу и стене, холодильник и освещающий комнату телевизор с каким-то военным фильмом. На столе стоит бутылка водки, стакан, сковорода с нетронутой яичницей с сосисками.

— И что ты? Завалил его и теперь скрываетесь? — с любопытством спрашивает Отбитый.

— Еще не завалил, — хмыкает Андрей, — Обсудим позже.

Вот теперь мне страшно. Я не хочу никакой вендетты, я уже пробовала бороться с Юрой, и теперь мы прячемся в деревнях.

Отбитый подходит к шкафу, открывает рыжую дверцу, недолго копается в полках, вытаскивает оттуда что-то черное и подаёт мне в руки.

— На, — тут же отворачивается к Андрею.

В моих руках разворачивается сложенное в рулон мужское трико. Стою, замерев.

— Стираное, — произносит с небольшой обидой, замечая моё смятение.

— Да нет… я… — теперь ловлю на себя сразу два взгляда справа и слева, — А можно сначала где-нибудь помыться?

— Ну сейчас баню затоплю… — хозяин дома разводит руками.

— Некогда, Отбитый, — нервно говорит Андрей, — Я ей просто воду нагрею. Тебе тачка в ближайшие дни не нужна?

— Не нужна, — отвечает хмельно, думаю, она ему не нужна в ближайшие недели.

— И документы …

— Да базаришь что ли, забирай, ёбана…

Мне ужасно жутко от всего, что сейчас происходит, просто до безумия. Особенно когда Андрей выходит из комнаты в кухню, а мы с Отбитым остаёмся вдвоём. Слышится звук электрического чайника, он закипает, выключается — булькает вновь, три-четыре раза подряд, затем Андрей проходит мимо нас к веранде, неся в руке ведро кипятка.

— Ну садись ты, ну ёбана, — расстроено тянет Отбитый и двигает сковороду ближе к центру стола.

В этот раз я тоже моюсь очень долго, не смотря на то, что кожу щиплет противной болью. Возвращаюсь в галошах, одетая в чужую одежду, вижу, что пропустила какой-то важный разговор, уж слишком задумчивые и напряженные у них лица. Мне оставили на ужин треть сковороды яичницы с сосисками, рядом с двумя пустыми стаканами из-под водки стоит стакан теплого чая. Я опускаюсь на стул, ковыряюсь в еде алюминиевой вилкой. Смертельно хочу вытянуться в полный рост и уснуть.

Внезапно Андрей поднимается с места и целует меня в щёку.

— Пуля, я поехал, пока отдохни, — бросает бегло и идет к вешалке, берёт в руки чужую куртку.

— Что значит ты поехал? — я подлетаю вслед за ним.

— Утром, в крайнем случае — в обед за тобой приедет Абдулла и отвезёт тебя в безопасное место, — он натягивает на себя серую кофту на замке, — Ничего не бойся и жди меня.

— Какой Абдулла? — взвизгиваю в панике, — Ты чё, совсем? Андрей!

Бросаюсь ему наперерез, но он просто чмокает меня в губы и собирается выйти в дверь.

— Пуля, пожалуйста! — протискивается через меня, я бегу за ним в веранду.

— Куда ты поехал? Андрей! Я не хочу здесь оставаться, мне страшно! — кричу ему в спину, но он уже спускается по ступеням крыльца. Выбегаю за ним босиком.

Во дворе надрывается привязанная собака, Андрей оборачивается, что-то мне говорит, но из-за лая я абсолютно ничего не слышу, пытаюсь разобрать, но ловлю только: «гав-гав-гав».

— Буран, ёбана! — истерично взвизгиваю я.

Удивительно, но работает, и я снова лечу вперед, цепляюсь пальцами в серую куртку.

— Куда ты собрался?! Не надо никуда ехать! — тараторю быстро и взбалмошно, — Я не хочу оставаться в доме с незнакомым, пьяным человеком! Я не хочу, чтобы ты куда-то уходил!

— Пуля, по поводу Отбитого не волнуйся. Если бы я сомневался, я бы тебя не привез. Мы семь лет прикрывали друг другу спины, ели одной ложкой и встревали в такую жопу, что казалось уже не выберемся. Никогда в жизни он не тронет мою женщину. В нашем мире такого не бывает. Это в твоём — мужик может избить мать своего ребёнка, здесь — нет. Зато если нас случайно засекли и за тобой придут, он шмальнёт из дробовика не раздумывая.

— Я не хочу здесь оставаться! Куда ты едешь? Возьми меня с собой! — реву в истерике.

— Нет, — отвечает холодно.

— Ну зачем!? — хриплю, рыдая, — Зачем ты нарываешься? Давай просто спрячемся, переждём несколько месяцев, а потом я попробую найти шанс встретиться с Верой. Я могу поджидать ее где-нибудь во дворце или на кружках, могу попробовать передать ей телефон…

— Пуля! — Андрей смотрит на меня необычайно строго, по военному, — Поешь и ложись спать, завтра за тобой приедет Абдулла и отвезет тебя в дом своих родителей. Я вернусь за тобой через несколько дней и мы уедем.

— Нет! — я тяну его за шею, пытаясь удержать, он перехватывает мои запястья, пятится и наклоняется к моим губам.

— Пуля, перестань, — говорит сквозь зубы.

— Пожалуйста, останься со мной… Не надо… — захлёбываюсь слезами, изо всех сил пытаюсь в него вцепиться, но Андрей разжимает мои ладони и выскальзывает из моих пальцев, — Я не хочу, чтобы ты меня защищал. Пусть он просто сгорит в аду…

— Всё будет хорошо! Я тебя люблю! Я скоро приеду! — произносит до ужаса спокойно и целует.

Я делаю ещё одну попытку сдержать его тело, но он снова меня отцепляет и идёт к забору.

— Ну ты же мне обещал… — всхлипываю совершенно опустошенно.

— Не плачь, — говорит ласково и смотрит на меня через выкрашенные в зеленый цвет рельсы, а у меня жуткое предчувствие, что он смотрит на меня в последний раз.

Андрей

К мирной жизни привыкаешь. Раньше я спокойно мог не спать по четверо суток, а сейчас уже на третьи был вынужден остановиться на дороге, чтобы вздремнуть хотя бы пару часов. Старею. Да и выгляжу совсем не так. На наградных фотографиях в форме, шести-семилетней давности — почти пацан, а сегодня посмотрел в зеркало на свою заросшую рожу и ужаснулся — натуральный хмурый Армэнка.