Андрей

Чем дольше я размышляю над планом военных действий против Шереметьева, тем больше понимаю, что это тоже самое, что сражаться рогаткой против Калаша. Один звонок — и я очень надолго уезжаю на зону, за внезапно найденные у меня наркотики, или того хуже — за то, что обнимаю чужого ребенка. И никогда не отмыться, развратные действия могут привязать к любому случайному объятию. Вера по доброте душевной может рассказать, что на одной из тренировок она очень больно упала и отказывалась возвращаться на лёд, хотела покапризничать и чтобы её пожалели. Долго сидела на моем колене, плакала, прижимаясь ко мне и ища поддержки, а я гладил и похлопывал её по спине, упираясь в неё головой. Мне кажется, я даже пару раз чмокнул её в лоб или висок. Да нет, не кажется, я совершенно точно поцеловал чужого ребенка. Она же совсем маленькая, мне было её жалко. В добавок ко всему, у меня к ней очень нежные чувства, Верой просто невозможно не проникнуться. У меня нет родных детей, но она дочь моей женщины, значит и моя немного тоже. Если я её отец — сцена нормальная, для чужого дядьки, в условиях современных, суровых реалий — подозрительно, особенно при наличии заявления от одного из родителей. И свидетели сразу найдутся. Так что, смерть — не самая страшная участь: секунда — и тебя нет, а вот испортить всю оставшуюся жизнь — наказание намного суровее. Хотя, мне кажется, если мы попадёмся, такая судьба ждёт именно Пулю: тюрьма, психушка, какие-нибудь огромные долги. Я не думаю, что Шереметьев убьет мать своей дочери, есть ощущение, что нас разделят: меня шлёпнут, её оставят со всем этим мучаться. Вчера мы с Пулей поговорили об этом вскольз, её мысли меня пугают.

Так что в голове пока только одна более-менее безопасная стратегия — ждать, когда Пуля ему опостылит и он захочет поменять старую игрушку на новую. Новая родит ему нового ребенка, и Вера больше не будет самой маленькой и охраняемой. Я не знаю, хватит ли у меня терпения сидеть, спрятавшись, и ждать, когда противник наестся, выспится и сменит место дислокации. Не рыпаться, не стрелять, а просто ждать, ведь если я встану, зацепит ещё двоих.

Я знаю, что Шереметьев должен был вернуться домой после обеда. Еду в коттедж к пяти, чтобы не так сильно палиться, надеюсь, Пуля продержалась без меня эти несколько часов. На вопросительный взгляд мужиков у ворот отвечаю коротко: «Бабки кончились, негде пересидеть». Пропускают молча. Паркуюсь, беру свою небольшую сумку и иду к домику для персонала, бросая привычный взгляд на окно второго этажа. Шторы закрыты, Пули нет. Я не стал брать с собой её туфли, оставил их в машине, под ковриком багажника, в отсеке для запасного колеса. Гриша как всегда занят созданием идеального газона, я поднимаю ладонь в приветствии и вхожу в наш корпус. Очень тянет обернуться и ещё раз посмотреть в окно, но я держусь. Двигаюсь по коридору к своей маленькой комнате и вдруг слышу в спину, из одной из дверей:

— Молчанов.

Оборачиваюсь, в аппаратной с камерами приоткрыта дверь. Я не узнал по голосу, кто меня окликнул, сотрудники меняются, это либо тихий, немного замкнутый, вроде меня, очкарик Ярик, либо не очень приятный тип Платон. Разворачиваюсь и иду к кабинету. Открываю дверь. Очкарик. Я тяну ему руку, вопросительно киваю головой.

— Молчанов, — повторяет задумчиво, — Садись. Только дверь закрой.

Бля. Мне это очень сильно не нравится. Пока я плотно закрываю дверь и сажусь на стул, возле его стола, опустив свою спортивную сумку под ноги, внутри всё сжимается неприятной тревогой. Говорить он не торопится и это тоже нервирует. Я молчу и он молчит, барабанит пальцами возле компьютерной мышки и отрешенно смотрит в сторону. Я бросаю взгляд на монитор с десятками выведенных картинок и даже не могу сориентироваться, где сейчас Пуля — в глазах рябит от обилия кадров.

— Короче, наверное, я лучше тебе покажу, — вздыхает очкарик.

Клацает кнопками клавиатуры, открывает какие-то папки, пролистывает сотни ярлыков видеозаписей, а потом нажимает на один из них и выводит изображение не на общий монитор, а на стоящий рядом ноутбук, и разворачивает ко мне экран.

На съемке застыл кусок белой стены и такой же белый угол, сложно понять, где именно стоит эта камера, все углы одинаково похожи друг на друга. Секунд двадцать картинка не двигается, а потом в кадре мелькает одно короткое движение, от которого тело дергается так, будто моё тело изрешетила автоматная очередь. Секунда. Из-за угла появляется голова Пули, а следом за ней — моя, я держу ладонью её лицо, целую в губы, и мы снова пропадаем из поля зрения. Мы стояли в слепой зоне, но она просто слегка отклонилась назад. Скорее всего это произошло тогда, когда Пуля разбила чашки. Вот так и случаются подрывы, тебе кажется, что ты очень осторожен, а потом ты оступаешься всего на сантиметр и подрываешься на растяжке.

Пульс в висках чеканит так, будто на школьном дворе кто-то набивает ногой футбольный мяч. Я не двигаюсь и не дышу, смотрю в одну точку, пытаясь подавить в себе волну абсолютной, дикой паники. Молчу. И он молчит. Затем чувствую — шевелится.

— Ты знаешь, тут раньше работал Кирюха?

— Угу, — опустошено смотрю в пустоту.

— Веселый был чувак.

Слово «был» подсказывает, что история плохо кончится.

— Он случайно шоркнул Шереметьеву две машины и сбежал, не объяснившись. Знаешь, где он сейчас? — очкарик не ждёт, когда я отвечу, конечно же я не знаю, — Дома в Оренбурге, мать забрала, случайно увидел в интернете, что она собирает ему на реабилитацию. Погуглил, оказалось, что он нарвался на каких-то отморозков и ему голову проломили. Никого не нашли, место такое удачное — без камер. Месяц в коме с открытой черепно-мозговой травмой, ещё месяц очухивали, и домой…

М-да… Жаль парня…

— Он въебал шефу крыло и бампер. Как думаешь, что будет с тем, кто с женой его спит?

Сглатываю. Мне не страшно. Просто чувствую, что наступила точка невозврата, и мой длинный, но крайне миролюбивый план, можно выбрасывать в мусорку.

— Я не буду брать грех на душу, — холодно говорит очкарик, — Совершенно случайно заметил. Этот кусок я удалю. Но это — я… А если Платон заметит? А если вас спалит Клара?

На душе наступает секундное облегчение, но его накрывает новая депрессивная волна безысходности.

— Молчанов, вы попадётесь, это дело времени. Мужики уже обсудили, что сигнализацию скорее всего врубил ты, чтобы подержать на руках Паулину. Ты ещё и в комнату к ней пошёл… Ты же крутишься около неё постоянно…

От каждого его слова, груз на душе становится всё тяжелей, и придавливает меня к стулу, будто плечи сдавлены стальным прессом.

— Шеф вчера звонил главному, просил пробить, где стоит машина Паулины, потому что она несколько часов не берет трубку. А ты сегодня какого-то хера вернулся на территорию раньше времени … В общем, думай, Молчанов… Я сомневался: говорить тебе, не говорить, лезть не хочется… Но…

— Ладно, спасибо, — хриплю я, вновь протягиваю ему руку, крепко жму и поднимаюсь на совершенно ватные ноги.

Наверное, я должен ей сказать, предупредить, отправив очередной прогноз погоды, написать, чтобы в ближайшее время полностью меня игнорировала. Но Пуля заряжена, слишком заведена и очень устала, я боюсь, что в панике, она может начать палить на опережение.

Полина

Юра вернулся домой два часа назад, а я уже готова повеситься. Я не успела дать ему никакие таблетки, уже с порога он облапал мою задницу. Я собиралась укрыться в кухне, с персоналом, но перед тем, как свернуть в кабинет, он умудрился прижать меня к стене, прошептать на ухо, чтобы вечером я даже не думала отнекиваться, он сегодня злой. Еще он потерся об меня своим вонючим, вялым членом. Как же ему шла болезненная бледность! А теперь он снова выглядит полным сил, но как никогда агрессивным.

Мне кажется, я не выдержу ни одной ночи, проведенной с ним вместе, даже если мне удастся напоить его снотворным и он будет громко храпеть, как толстый боров. После Андрея — точно не выдержу. Меня очень пугает, что в ближайшее время мне придётся жить по принципу: нам бы день простоять да ночь продержаться. А сколько придётся держаться — никто не знает. Зато я знаю кое-что другое, как и любая женщина, живущая в одном доме со своим мужем. Волей-неволей до тебя долетают обрывки разговоров, попадаются на глаза брошенные документы, при тебе назначаются встречи, обсуждаются деликатные вопросы и нелегальные схемы. Я и сама часть таких схем.