Я разбила фарфоровые чашки, когда заносила посуду в дом. Прямо в пролёте без обзора. Какая неуклюжая. Андрей пил молоко в кухне, бросился на шум, и вот — помогает собирать. У Веры закончились песни и в саду снова играет мой плей лист. Когда я заходила в дом, Фаина танцевала под Фаина-Фаина. Я принципиально слушаю только то, что уже ушло в вечность и навевает только приятную ностальгию о беззаботных временах.

Мы не будем наглеть, ещё пару секунд — и всё. Уверена, сегодняшние видеозаписи никуда не пойдут и о том, что мы выпали из обзора никто не узнает. Вот только я весь вечер нигде не встречала серую плесень. Я знаю, как это опасно, но я не могу устоять.

Андрей

В последние дни постоянно ощущаю голод, не смотря на то, что размер моей порции и частота приема пищи не изменились. Голод душевный. Меня крупно подвела Вера и случайно устроила нам с Пулей никому не нужное испытание на прочность.

Вере не разрешали проводить вечеринку в саду. Информация не точная и обрастает новыми подробностями, переходя из уст в уста, но судя по сплетням — отец не так её понял, был слишком занят, думал, что она собирается устроить чаепитие с куклами. А Клара всех сдала. Сдала бы раньше, но во время перелёта у него не было связи. Как итог — абсолютно всем впаяли штраф в размере месячной заработной платы, а Веру наказали. Пятый день она сидит в своей комнате и думает над своим поведением. Никаких прогулок, никаких занятий и выездов в город. Представляю её, сидящую в одиночестве, со своими игрушками, и сердце обливается кровью. Я по ней скучаю. Были бы мы в одинаковых условиях — я бы сломал Шереметьеву нос. Как назло, последние дни он слишком много времени проводит дома. И как обычно, я не могу понять, что происходит. Нервы кипят.

Я вижу Пулю каждый день, но подойти не могу. Трое суток льет дождь, она выглядывает на балкон совсем ненадолго, и стандартно входит в кухню во время одного из приёмов пищи персонала, буквально на несколько мгновений. На этом всё. К Вере мне нельзя, муж дома, войти в слепую зону между кухней и столовой не находится причин. Чувствую себя Бумером, уговариваю себя не нервничать и просто переждать.

Эта разлука совершенно меня не отрезвляет, дистанция совсем не идёт на пользу. Отчего-то я очень быстро к ней прикипел и боюсь наломать дров. Флешбеки со мной почти круглосуточно, ни одного военного — сплошь взгляды, стоны и касания. Зато навспоминал песен, что хватит до пенсии. А включить не решаюсь, ведь этот мудак так громко на неё закричал, что я еле сдержался, чтобы не ворваться в дом и не ударить его. Самое страшное, что я могу. И не только ударить. В голове целая цепочка: дерево, ветка, балкон, окно. Представляется так ярко, что пальцы буквально чувствуют шершавый ствол, а тело мысленно группируется, чтобы прыжок вышел точным. Чтобы отвлечь себя хожу по территории, навожу контакты, если это можно так назвать. Из полезного — узнал, что камеры звук не пишут, и на мониторе их слишком много, чтобы увидеть что-то в моменте. Увеличена только зона въезда и весь задник, куда вообще никто и никогда не ходит. Но если вопросы будут, можно поднять любую запись и перемотать. Так что можно смело друг другу улыбаться, риск, что Ярик это узреет и сообщит шефу, крайне мал. Зато узнал, что передвижения реально отслеживают очень строго. Меня спросили, не задолбался ли я столько кататься и сколько в среднем денег уходит на парковку.

День шестой. Ебанутый. Честно говоря, у меня была надежда, что Веру выпустят и Шереметьев уедет на работу. Нет. Сегодня к нему приехали люди, а сам он все ещё сидит в особняке. Веру продержат под домашним арестом ещё сутки, а завтра приедет её старшая сестра от первого брака, и несколько дней они проведут всей семьей. Это просто какое-то издевательство.

Почему Шереметьев дома? Может он плохо себя чувствует из-за таблеток, которые я поменял, и этим я вырыл яму сам себе? Они вообще на нём работают или ночами он трогает Пулю? Об этом вообще лучше не думать.

Стою у пропускного пункта входной группы. Здесь есть небольшой домик и будка, около которой обычно тусуются парни, ответственные за вход. Внутри начальник охраны, который координирует работу всего уличного персонала, у него тоже есть доступ к камерам, но только наружным, и он видит все перемещения по территории. Удивительно, но это самое неконтролируемое место в этой резиденции. Потому что внутри камер нет, только виден кусочек здания на общей съемке, а сам блок даже не попадает в обзор ворот, поэтому парни тут постоянно и трутся, курят, ржут и перемывают всем кости. Начальнику службы безопасности нет смысла следить за собой или собирать на себя компромат. А ещё внутри находится охранное сердце дома: выведена сигнализация, пожарка, контроль за датчиками дыма и угарного газа. Консоль висит в небольшом отдельном помещении на стене, подписи сделаны маркером, чтобы случайно не выключить что-то другое.

Стою, курю, смотрю на пустые окна второго этажа. Мужики в паре метров от меня обсуждают, что Айгуль собирается увольняться, а значит скоро им пришлют новенькую. Молчу, наблюдаю. Не скажу, что я влился в их коллектив, болтать я не люблю, поэтому не могу похвастаться общительностью, но относятся ко мне ровно и не шарахаются. Рассказал им кое-что про войну.

Штора дергается и на сердце будто бы легче. Всё-таки Пуле очень идёт эта прическа, она подчеркивает её хрупкость. Пуля делает короткий шаг, смотрим друг другу прямо в глаза.

— Привет… — вырывается совершенно случайно, ладно хоть шепотом.

Я озираюсь через плечо, чтобы убедиться, что это не привлекло внимания, а когда возвращаюсь к окну, вижу, что Пуля тоже обернулась через плечо, к комнате, будто её кто-то позвал. Один короткий взгляд на меня — и она скрывается внутри спальни.

Да вы что надо мной издеваетесь? Я пытаюсь смириться с тем, что из-за приезда старшей дочери Шереметьева, я снова не смогу подойти к Пуле и буду довольствоваться только нашими взглядами, а теперь даже смотреть нормально не получается. Закуриваю вторую. Закрываю глаза, пытаюсь собраться, и заодно понять, что именно так меня раздражает. Мы с этого и начинали — случайный короткий взгляд и мы разбегаемся, только настроение тогда было очень хорошее, и факт того, что муж и жена живут в одной спальне и спят в одной постели не казался мне чем-то неестественным. Думаю, меня отвлекал флирт и её внимание, а сейчас ничего из этого я не имею. Хотя, правда заключается в том, что раньше у меня не было ощущения, что вместе, я просто этого хотел, а сейчас мы вместе.

Бросаю окурок в урну, захожу в домик охраны, внутри — начальник, крутится в пол оборота на круглом стуле и болтает с кем-то по телефону, судя по воркующему тому — с любовницей или женой. В комнату с мониторами не вхожу, сразу двигаюсь в небольшое помещение с датчиками. На лице — ноль эмоций, не смотря на то, что спалиться — равно тому, что попасть под артиллерийский обстрел. Руки собраны и спокойны, я достаю из кармана ключи. У меня есть давняя армейская привычка носить с собой что-то складное и острое, иметь при себе холодное оружие нельзя, поэтому я ношу с собой брелок со всякими открывашками. Я не думаю — подцепляю пластиковую крышку пожарного датчика острым краем одной из отверток — датчик виснет в воздухе на проводах. Дергаю провод, замыкаю цепь, хлопаю датчик на место, тут же разворачиваюсь и выхожу из каморки, останавливаюсь на крыльце домика и закуриваю третью сигарету. За спиной сразу слышится кипиш и тонкая, дрожащая трель. Уверен, сигнализация орёт ещё и в доме, но звуки мужской паники заглушают другой шум. Начальник подталкивает меня сзади, нервно зовёт ребят, а я отхожу в сторону, наблюдая за тем, как они хватают огнетушители и несутся к дому. Я швыряю окурок и иду вслед за ними, для приличия. Дверь уже открывается, первым резиденцию покидает господин Шереметьев, за ним Пуля, несущая на руках Веру, затем — Клара, с торца сыпется испуганный персонал, Фаина почему-то спасает одну из кастрюль, откуда-то сбоку появляется Фёдор со своими помощниками. Спокойно, друзья. Это просто операция по принудительному вызволению из здания принцессы, и более маленькой принцессы. Пусть хоть воздухом подышит.