— И что? — я поднимаю глаза, губы трясутся, — А я-то тут причём?

Я удалила станицу, да и телеграм не предоставляет данные абонента, их невозможно вычислить, поэтому его и пытаются запретить, по соображениям безопасности.

Новая пощечина прилетает мне вместе с громким, яростным выкриком, Юра лупит меня так, будто я равный ему соперник. Я тут же падаю на пол и на мгновение теряю сознание, включаюсь только от того, что он снова склонился надо мной и трясёт за плечи, но не пытается привести меня в чувства, а снова швыряет из стороны в сторону.

— Мразь! — Юра плюют огнем, — Ты у меня будешь с помойки жрать! Уничтожу!

Я поднимаюсь на локтях и отползаю спиной в сторону двери.

— Это не я! Не я! — пищу напуганно.

— Ты! Ты! — прошивает взглядом и голосом, — Про «Ласточкино гнездо» знали всего четыре человека, и троим из них не выгодно это сливать. А про недвижку на подставных лиц — только ты!

— А мне зачем? — натыкаюсь затылком в стену, пытаюсь подняться, нащупывая пальцами дверь, — Юра, это не я!

Удар проходит вскользь, от скулы к подбородку — спружинила рука. Удивительно, но это даёт мне ощущение небольшой форы. Я резко дёргаю дверь и выбираюсь из кабинета на четвереньках, вспрыгивая на ноги в тёмном коридоре.

— Куда пошла, сука? — он хватает меня за волосы, я пытаюсь бороться.

В гостиной много вещей: сгребаю подсвечники и массивные статуэтки, чтобы дать ему отпор, но во мне нет такой силы, чтобы удар вышел крепким, а до его головы я не достаю, потому что он держит кулаком мои короткие волосы. Сейчас у меня нет сил контролировать громкость моих всхлипов, я получила совсем не женский удар кулаком в живот и кулаком в челюсть. Пощечины уже не считаю, отлетаю из стороны в сторону, как целлофановый пакет, управляемый ветром, и скулю, параллельно стараясь хоть чем-то отбиться. В кухне точно есть гувернантки, гостиная напичкана камерами, но Юре никто не смеет перечить. Ладони и коленки разбиты в кровь, нос и губы тоже, а я не решаюсь закричать: «Помогите!», потому что всё станет только хуже. В лицо сыплется: «Тварь! Мразь! Дешевка!» и новые удары.

А потом где-то сбоку яростно хлопает входная дверь.

Андрей

Когда меня спрашивают, почему я не продлил контракт и вернулся к гражданской жизни, обычно я говорю, что решил, что пора обзаводиться семьёй, пока я не совсем старый. На самом деле — я просто не выдержал последний бой: тридцать восемь человек личного состава, а осталось в живых всего четыре. Физически — я был одним из них, морально — остался под завалами. Думал, что больше не хочу никакой войны, а она никуда не делась и просто изменила форму.

Лежу в кровати, смотрю в стену, пытаюсь договориться со своей тревогой. Интересно, что будет, если я сейчас напишу ей, чтобы спустилась к охранной будке и просто скажу: «поехали». Хочется сделать именно так, если люди шепчутся, значит наша тайна — вопрос времени. Зачем тянуть и мучаться? Утром было бы лучше, мы смогли бы уехать по отдельности и протянуть время, но я не хочу, чтобы она спала с Шереметьевым в одном доме.

Я не знаю где Пуля. Я много раз выходил во двор, в окне — темно и пусто, Шереметьев в гостиной, я постоянно натыкался на его силуэт в кресле. Надо писать. Чувствую, что что-то будет…

Внезапно опускается ручка двери: быстро, нервно и звонко, я поднимаю голову, встречаюсь глазами с очкариком.

— Молчанов … — говорит с каким-то подозрительным ужасом.

— Что? — тут же вскакиваю на ноги, смотрю на него испуганно, будто жду страшной новости.

— Шеф бьёт Паулину… Сильно…

На секунду мир гаснет. Слова вонзаются в сознание, как острый осколок в черепушку. Сначала — белый шум, а потом, мгновенно, от неконтролируемой ярости до хруста сжимаются кулаки, в груди нарастает рёв, из глубины поднимается злость, и в глазах темнеет. Я дёргаюсь с такой скоростью, что подо мной горит земля.

Со мной хорошо знакомые ощущения: бежишь, но смотришь не только перед собой, а на триста шестьдесят градусов, мигом считывая происходящее вокруг. В голове бьется: «Шеф бьет Паулину. Сильно». Глаза ловят боковым зрением мужиков, стоящих недалеко от дома, намного ближе, чем обычно. Они взволновано вытянулись и растеряно косятся на входную дверь. Суки, блядь! Я не слышу криков, значит их предупредил очкарик, причём первыми. Они не вмешались и он пришёл ко мне.

— Молчанов, блядь! Стоять, не лезь, придурок! — несется мне в спину, и я уже чувствую, что они срываются с места, за мной.

Дыхание мечется, сердце разрывается от боли и ненависти. Я врываюсь в дом Шереметьевых с какой-то необычайной, нечеловеческой скоростью. Мне не надо ничего считать, чтобы думать куда смотреть — я на пределе, итак вижу, лежащую на полу Пулю, пытающуюся прикрыться руками. Но я не теряю времени на рассматривание подробностей, ведь у меня снова только секунда, чтобы вырвать сердце этого гандона голыми руками.

Я сбиваю его с ног молниеносно. Раз. Два. Три. Его голова бьется между полом и моим кулаком. Сегодня у меня нерабочий день и мне не выдали табельного оружия, я забью его голыми руками. Только меня уже оттаскивают в сторону, скручивая сразу все конечности. Пытаюсь вырваться, на бешеном адреналине всерьез рассчитываю справиться сразу с тремя профессионально-подготовленными людьми.

— Пусти! — рычу, извергая испепеляющую, лютую агонию, — Не держите меня! Я тебя убью, тварь! Я клянусь тебе, ты сдохнешь в ужасных муках!

Шереметьева повело, но он поднимается на ноги, сплевывает, вытирает окровавленный нос и смотрит, как я беспомощно дёргаюсь и хриплю, зверея от бешенства.

— Да отпустите меня, суки! Кому вы служите!? — кричу, теряя голос.

Он наблюдает за мной с каким-то ядовитым удовольствием, а потом оборачивается на Пулю, уткнувшуюся спиной в угол. Всё это время я старался на неё не смотреть, а сейчас посмотрел и в меня будто вселились потусторонние силы — я рвусь в два раза напористее, но удаётся вырвать только одну руку, которую мне тут же скручивают за спиной, и этот хват так просто уже не разогнуть.

— Ах ты шлюха… — тянет Шереметьев, с удивительным спокойствием, даже — с язвительным наслаждением, — Так вот в чём дело…

Он неспешно двигается в её сторону, сжимая кулак до красноты, доводя до безумия и её и меня.

— На молодой хуй, значит, потянуло? — злобно цедит сквозь зубы.

— Отойди от неё, гандон! Слышишь! Не подходи! Что ты прячешься за людьми?! Сыкло! Кто ты без своих бабок? Я тебя всё равно сломаю! Я обещаю, что за это — ты точно сдохнешь! Кем бы ты не был, считай, что ты — труп!

Он специально приближается к ней слишком медленно, чтобы задавить нас психологически и поиздеваться, кулак уже сиреневый, Пуля испуганно зажимается.

— Что загрустила, шалава? — произносит ядовито, — Страшно?

Кулак трясётся мелкой дрожью, пальцы побелели.

— Ну хули ты на это смотришь, офицер? — кричу, плюясь слюной в напряженную морду начальника охраны.

Вижу, как дергается его лицо. Вижу, что ему жаль её, даже возможно — меня, но своя жопа дороже.

— Юрий Иванович… — произносит скомкано и сухо, делает несколько шагов вперед, прихватывает сзади локоть Шереметьева, тянет его назад, — Вам нужно успокоиться…

Тот оборачивается, смотрит на него, мягко намекая, что ему тоже с минуты на минуты придёт пизда.

— Думаете? — иронично хмыкает, слегка сдаёт в сторону, — Ну давайте… успокоимся… Этого — сейчас же… за ворота, Полину — в комнату. И расходитесь. Будем успокаиваться.

— Какие, нахуй, ворота? — остервенело ору я, хрипну, — Снимай пиджак, мразь, и иди сюда! Ты сейчас выхватишь за каждую её слезинку! Ты даже не представляешь, что я с тобой за это сделаю!

Он бросает на меня ещё один испепеляющий, брезгливый взгляд, тут же разворачивается и идёт к лестнице, а меня безропотно волочат к входной двери. Рвусь, извергаю из себя что-то раненное и животное, хриплю, пытаюсь буксовать, последнее, что вижу — как начальник охраны подходит к Пуле, а я уже на крыльце.