Перед тем, как территорию штурмуют, работают разведчики. Моя задача найти слепые зоны, которые не попадают в угол обзора. Думаю, должен найтись какой-нибудь закуток или поворот. Сегодня он нам точно не пригодится, но спешить нельзя. Я обязательно принесу Веру ещё раз, и на обратном пути, буду знать, где и в какой момент я смогу поцеловать Пулю. Скорее всего это будет очень короткий, секундный чмок, чтобы не выпадать из обзора надолго, но он будет.

Клара толкает дверь ладонью, входит в комнату, зажигает ночник. Вера так удобно устроилась щекой на моем плече, придерживая меня маленькой ладошкой, что мне немного жалко её отпускать, но я аккуратно кладу её в кровать, на живот. Пуля обходит меня, снимает с неё рюкзак и тянется к кроссовкам. Я издаю очень короткий, но скорбный вздох. Говорил же, женщина и война — несовместимы.

— Я переодену, — шепчет Клара.

— Доброй ночи, — тихо говорю я.

Пуля! Ну что встала?! Вернешься через пару минут! Пока нянька возится с детскими штанишками, зыркаю на неё так, что Пуля удивленно округляет глаза, а потом щурится, но всё-таки соображает, что должна выйти отсюда первой. Иначе, это она пойдет за мной, а не я за ней. Выбирается в темный коридор, обхватывает себя руками, берет слишком медленный темп, как будто мы здесь гуляем, и мне приходится идти ещё медленнее.

— Быстрее иди, — бормочу сквозь зубы.

Слушается, прибавляет шаг. Глаза пересчитывают камеры, солнечное сплетение стягивает в узел. Тонкая спина в шелковом халате и копна темных волос так и норовят отвлечь меня от дела. На лестнице Пуля мешкается, по идее — ей нужно направо, в свою спальню, но слава богу до неё доходит, что ей хочется молока. Спускаемся дальше, в трех-четырех шагах друг от друга. Я собран, держу на мушке каждый угол, но между первым и вторым этажом — ничего подходящего, зато ближе к кухне понимаю, что мои предположения оказались верны — есть два поворота, куда не добирается съемка, метр на метр, сразу после столовой. Я мог успеть. Мог. Но женщина и война — вещи не совместимые, Пуля не догадалась хотя бы немного сбавить шаг. Наверняка, теперь думает, что я контуженный. Мы могли бы поговорить, прошептать хоть что-нибудь. Но пишут ли камеры звук я пока не знаю, буду разведывать информацию в аппаратной.

Она останавливается у холодильника, тянется к дверце, разворачивается. Всего секунда глаза в глаза и я прохожу мимо, плотно закрывая за собой дверь.

Только бы она поняла…

Ночь душная, мне не спится. Всё думаю и думаю, представляю, как дергаю её за руку, назад. Как наши губы встречаются, как я прохожусь ладонью от скулы к уху, пропускаю волосы через пальцы, как вгрызаюсь в неё, теряя рассудок. Всё это гораздо дольше, чем одна секунда и от этого очень тоскливо. Сказал бы кто, что будучи взрослым мужчиной буду чувствовать себя влюбленным подростком — никогда бы не поверил. В двадцать такие мысли меня совсем не грызли. А сейчас… Как же из всего этого теперь выбираться?

Почему-то кажется, что Пуля тоже не спит. Окно открыто, на участке стоит идеальная тишина, но мне кажется, что я слышу её короткое, глубокое дыхание. Надеюсь, она нашла то, что я успел бросить под ноги в слепом повороте. Веркин пушистый брелок в виде сердца, с её рюкзака. Пуля сама снимала рюкзак, может поймет, что я специально его отстегнул, пока её нёс, чтобы оставить. А может и не поймёт. Одна мысль дурнее другой. Следом за ними, ещё более инфантильная. Но хочется, просто ужасно. Почти так же, как немедленно подняться с кровати, ворваться на второй этаж резиденции, вцепиться в неё губами, а потом посадить в машину и увести. Но нельзя. Она не оставит Веру. Остаются только детские развлечения. Если она не спит, она точно будет знать, что я о ней думаю. Если она спит, я ничего не теряю.

Тянусь к телефону, соединяюсь с колонкой Пули, стучу боковой кнопкой вниз, чтобы убрать звук, оставив его на единице, чтобы больше никто не слышал.

Думаю.

Я не романтик. Я не знаю, что ей включить. Я даже песни такие не слушаю. Большую часть взрослой жизни я провел на войне, а там совершенно другая музыка, и для нас с Пулей она не подойдет. Пытаюсь вспомнить хоть что-то: из детства, юности, что-то из современного. У Пули гораздо лучше получается быть диджеем. Но одну песню я всё-таки вспоминаю. Есть проблема: я совсем не знаю текст, возможно, он будет ни к месту, но припев подойдет точно. Долго листаю вкладки, прежде чем нахожу нужную, нажимаю на «play», на экране бегут безмолвные секунды, мне ничего не слышно — весь звук у Пули, поэтому просто пытаюсь воспроизвести в своей голове обрывки слов и мелодии. Я, тишина, подушка. Обратный отсчет времени песни, клавишные в голове и взволнованный, мужской голос, который сейчас для неё поёт.

Полина

Мне кажется я проклятая. Прокаженная. Всё против меня, абсолютно всё. Ночью не сомкнула глаз ни на секунду, представляла, как выбегаю в сад, навстречу к нему, как меня обхватывают его руки, как наши губы бьёт током, а по телу проходит взрывная волна. Эта волна действительно прокатилась по телу, немного позже, когда больше не было сил терпеть, ведь моя фантазия работает слишком красочно и показывает мне слишком реалистичные картинки. Так хорошо мне ещё не было, тело будто вспомнило, что прикосновения могут быть приятными, даже если они мои. Из головы никак не выходили его глаза и кисти, случайная, несдержанная улыбка во время ребяческого танца головой, музыка, которую он мне включал, вещи, которые он передавал мне. Взрыв принес чувство облегчения буквально на несколько минут, а потом всё началось сначала: дыхание мечется, сердце бьется волнением, навязчивая идея пойти к нему прямо сейчас туманит разум.

Думала, обязательно встретимся утром, в саду, хотя бы просто посмотрим друг на друга на расстоянии нескольких метров. Надеялась, уговорить Веру погулять подольше, но боги на меня гневаются, или предупреждают. Реальность напомнила о том, что завтра в нашем доме состоится приём. Подготовка началась с самого утра: гувернантки носятся с уборкой, Гриша и его помощники причесывают сад, охрана, по заданию Клары, освобождает место, сдвигая мебель внутри и снаружи дома. Веру отправили в гости к соседским детям, чтобы не мешалась под ногами и не отвлекала взрослых от дел. Конечно же, Андрей ушёл вместе с ней, он же её телохранитель. Должен охранять тело, а в итоге только тревожит душу.

Я вся измаялась в своей спальне. Для меня, конечно же, нет задания. Да и какие задания? Мне до такой степени наплевать на всю эту подготовку, гостей, распорядителей, звёзд, что будут у нас выступать, что хочется, чтобы всё катилось к чертям. У меня душа горит! Меня ноги не слушаются! И спина снова ноет, вдоль всего позвоночника, снова в истоме, но это жжение топит меня, как тепловоз, и я никак не могу остановиться — расхаживаю по комнате, по кругу, как сумасшедшая и всё время смотрю в окно, жду, когда Вера и Андрей вернутся.

Падаю в кровать, прикрываю лицо ладонями. Боже мой, ну это же клиника! Я вновь улыбаюсь, вспоминая ночную мелодию, а только что рвала и метала. Я тоже что-нибудь ему включу, пусть только поскорее вернется.

Внезапно за окном слышу родной, звонкий голос и подрываюсь. Сердце рвется вслед за телом.

— Мама! Мам! — Вера кричит из сада.

На балконе я оказываюсь в ту же секунду. Представляю, как выгляжу после бессонной ночи и заведенного дня. На всякий случай смотрю только на Веру и стараюсь унять дыхание, игнорируя Андрея, стоящего за её спиной. Я не хочу ещё раз случайно свернуться в конвульсиях на глазах у дочери. Я уже не могу быть уверена, что этого точно не произойдет.