Полина

Эпоха прослушивания современной музыки пройдена, она навсегда останется в этой замечательной квартире. Чтобы переключиться на что-то родное сердцу, мучаю нас Татьяной Булановой, тем более я обещала. Комнату сотрясают трагические звуки искусственного клавесина, сгорбившись, касаюсь щекой груди Андрея, сцепив в замок свои руки за его спиной.

Эти пять дней были просто невероятными, самыми лучшими в моей жизни. Мы гуляли, прячась под капюшонами, переплетая наши пальцы, катались в метро, целуясь в углу, будто нам по пятнадцать, ели хот-доги на улице, вместе готовили и мыли посуду, мы занимались сексом, мы занимались любовью, вместе принимали душ и придумали имя бродячему коту, который живёт у подъезда. Три-четыре часа в день проходили, как маленькая, счастливая жизнь. И это ужасно страшно. Разлука с Верой идёт мне не на пользу, я посмотрела, как могу жить без неё, а потом возвращалась в свои шикарные четыре стены и плакала. Представляла, что моя сказка вот-вот закончится, вернется моя девочка, дракон и стражник. Самое страшное, что дракон вернется уже завтра, а Вера только через пять дней, как и Андрей. Мы всё ещё ни о чём не говорим, но по моему настрою прекрасно видно, что с минуты на минуту я сорвусь. Мы не танцуем — едва качаемся. Стараюсь держаться, чтобы дотерпеть и донести истерику до машины, но выходит скверно. В голове уже мотает счётчик, отсчитывая наши последние девяносто минут. Неделю назад я бы не поверила, что такое возможно, и не знала бы, что делать с этим временем. А теперь мне смертельно мало. Но я не могу оставить свою дочь, даже если всю оставшуюся жизнь проживу счастливо.

После бесконечного проигрыша, Таня Буланова подливает масла в огонь.

— Алиса, выключи! — строго говорит Андрей.

— Поняла, выключаю, — отвечает, будто с дурацкой улыбочкой, которая меня бесит.

Он обхватывает ладонями моё лицо и отлепляет от своей груди, тоскливо смотрит сверху вниз, а мои слёзы подбираются слишком близко.

— Я не знаю, что тебе сказать… — говорит глухо, — Правда не знаю.

— А что тут скажешь? — жму плечами.

Слёзы срываются вниз, прокатываясь по моим щекам длинными, широкими полосами.

— Я боюсь, если я что-то сейчас скажу, это может нанести непоправимый урон.

Киваю, прекрасно его понимая.

— Мы все равно не сможем ни оставить, ни украсть Веру. Нас тормознут в любом аэропорту, на вокзале или при выезде из города. Поэтому, давай мы просто соберемся. Мы отдохнули — мы набрались сил. Не будем рубить с плеча, подождем. Вера не всегда будет такой маленькой, станет подростком и начнет бунтовать против отца. Нужно чтобы ваш брак развалился плавно, ты ведь и сама можешь её возить, вы будете проводить вместе весь день, а вечером она будет оставаться в резиденции. Ты же знаешь, что он всё равно её не отдаст, но так у тебя не будет ощущения, что ты её потеряла, — Андрей тяжело вздыхает и продолжает неотрывно глядеть мне в глаза, приподнимая мой подбородок, — Больше всего на свете я хочу, чтобы сегодня ты осталась со мной, мы бы спрятались или уехали куда-нибудь, но мы оба знаем, что через неделю ты будешь об этом жалеть, а что-то менять будет поздно. Пожалуйста, Пуля, соберись! Мы как-нибудь это выдержим! Пусть он сам от тебя уйдет. Давай раскормим тебя до невероятных размеров, он устанет от твоих постоянных отказов. Заменим его лекарства на что-то слабее: успокоительное или седативное. Он же не будет брать тебя силой, в конце концов…

Грустно качаю головой. Боюсь, если Андрей будет знать правду — точно пустит в его лоб пулю. Это спасло бы меня от Чудовища, но рано или поздно Вера узнает, что её любимого папу пристрелил любовник матери. Вдобавок я потеряю Андрея на пятнадцать-двадцать лет. Вера вырастет и начнет принимать самостоятельные решения намного раньше.

— Зайдем в аптеку на углу, купим что-нибудь слабенькое, пусть думает, что много спит после болезни. Я не буду ждать Веру, приеду уже завтра.

— А как? Тебя же отправили в отпуск.

— Скажу, что кончились деньги, нас же оштрафовали, куда мне идти? Они же меня не выгонят…

— Палево… — морщусь я.

— Очередное, — нервно хмыкает Андрей, — Но что мне сделать? Если ты боишься оставаться там одна! Ну давай попробуем её украсть и уедем втроем, но Вера даже не сможет пойти в школу… Хочешь? Я не могу принять такое решение сам!

Снова качаю головой. Знаю, что он прав, что нужно расставаться с Юрой по-хорошему: хитро, ласково, кланяясь в ноги, просить ежедневных встреч с дочерью, чтобы не ломать ребенку психику. Вера может подыграть, умирая от горя. Но мы только-только становимся ближе, времени ещё недостаточно… Надо бы действительно собраться, но я настолько сильно ненавижу Чудовище, что меня трясёт от одной мысли, что я снова буду видеть его каждый день, спать с ним в одной постели, бояться, слушать его храп и оскорбления, и, возможно, чувствовать жесткий хват, удерживающий волосы и бедра.

— Посмотри на меня, — собрано говорит Андрей, слёзы на моих щеках продолжают стекать безмолвными солеными дорожками, я поднимаю глаза, — Дай мне время… Торопиться нельзя… Я ведь тоже с трудом держусь, хотя могу психануть и натворить такого, что мы уже не разгребем. Давай аккуратнее, ладно? Ничего не бойся, я с тобой. Ты мне веришь?

Грустно киваю, шмыгаю носом, крепко обнимая его корпус.

— Всё будет хорошо. Это не навсегда. Мы что-нибудь придумаем. Ты обязательно пойдешь под венец под песню, о которой мечтала. И мы научимся варить макароны так, чтобы они не ломались…

Киваю, шмыгаю носом, прикусываю губу.

— И станешь мамой ещё раз. На этот раз — обычной: будешь менять подгузники, гулять с коляской, воевать на детской площадке и жаловаться, что очень устала… — продолжает Андрей, потом останавливается и смотрит особенно проникновенно, — Ты родишь мне?

— Нет, — отвечаю коротко, — Не тебе, а нам.

Вижу, как за секунду в его зрачках переворачивается и бьется об скалы голубая, высокая волна.

— Мальчика или девочку? — уточняю, не двигаясь.

— А ты умеешь выбирать? — подозрительно щурится, будто и правда верит, что такое возможно.

— Я умею мечтать так, чтобы сбывалось. Только с небольшими погрешностями…

— Тогда выбирать не будем, чтобы не было этих погрешностей.

— Только я буду уже старая, — говорю хрипло, — И судя по твоему плану — очень сильно раскормленная.

— Не говори глупости! — цокает Андрей.

— А может прямо сейчас? Я его напою, скажу, что у нас всё было, — в голову бьёт шальная идея. Я бы точно отвлеклась, и на девять месяцев была бы в полной сексуальной безопасности.

— Конечно! Почему нет?! — громко и ехидно вскрикивает Андрей, — Нам же всё равно сколько детей воровать у Шереметьева! Одним больше, одним меньше! Пуля, я тебя иногда боюсь! Ты точно всё это время пила таблетки?

Киваю, шмыгаю носом. Конечно, пила. Это я от нервов.

— Давай в этот раз будем спокойнее, — Андрей наклоняется ко мне, целует в губы, не выпуская моё лицо из ладоней, — Не падай в обмороки и не тащи меня в свою спальню. Продолжай ездить в спорт зал, будем видеться во время занятий Веры, я получу зарплату и сниму квартиру около ледового стадиона, дома — только взгляды и музыка.

— Ладно, — соглашаюсь, вздыхая.

— Я тебя люблю, — шепчет в мои губы Андрей.

— И я тебя люблю… — шепчу в ответ.

— Не бойся, всё будет хорошо.

А я чувствую, что хорошо уже не будет…