Мирослава приехала в закрытый зал регистрации в светлом брючном костюме вместо платья, и это решение я оценил мгновенно. Никакой невесты, никакой игры в романтический фарс. Передо мной стояла женщина, которая пришла подписывать временное перемирие, а не дарить кому-то мечту. Волосы были собраны, лицо — почти без косметики, а серые глаза смотрели так, будто если дать ей малейший повод, она сожжет этот зал вместе с чиновницей и мной заодно. И все же в ней было что-то настолько резкое и чистое, что взгляд невольно задерживался дольше допустимого. Я давно работал с красивыми женщинами, рядом со мной их хватало с избытком, но Мирослава действовала иначе. Не расслабляла. Не манила мягкостью. Она цепляла сопротивлением, умом и тем самым внутренним пламенем, которое пока было направлено целиком против меня. Наверное, именно поэтому интерес к ней ощущался почти как вызов. Очень дурная основа для любого мужского желания.

Церемония заняла считанные минуты. Вера стояла чуть в стороне с документами и лицом человека, который уже давно вычеркнул из своей системы координат понятия «неловко» и «слишком лично». Когда чиновница монотонно зачитывала стандартный текст, Мирослава смотрела не на нее, а прямо перед собой, словно мысленно повторяла, что делает это ради контроля над компанией, а не потому что позволила кому-то загнать себя в угол. Я не мешал ей в этом убеждении. Самообман иногда полезен, особенно в первые дни. Когда настал момент подписи, она взяла ручку так резко, будто собиралась сломать ее в пальцах, и поставила свою фамилию стремительным уверенным росчерком. Ни тени сомнений в руке. Хороший знак. Значит, срываться и разваливаться на части она не собирается. Значит, будет драться. А это, как ни странно, облегчало мне задачу и одновременно делало ее значительно интереснее.

Кольца я выбрал самые простые, без лишней вычурности. Не для романтики — для картинки и факта. Когда чиновница предложила обменяться ими, Мирослава посмотрела на меня так, будто этот короткий ритуал раздражал ее едва ли не сильнее самого документа. Я взял ее левую руку, и в ту же секунду весь зал будто исчез. Ее пальцы были прохладными, тонкими, но напряженными, и под этой напряженностью чувствовалась живая пульсация. Ничего интимного в жесте не было. Формальность. Обязательная деталь. Но мое тело, похоже, уже давно плевало на формулировки. Слишком отчетливо я ощутил эту кожу под своими пальцами, слишком быстро представил, какой она может быть в совсем других обстоятельствах. Пришлось собрать всю привычную дисциплину, чтобы лицо осталось ровным. Мирослава тоже заметно напряглась, хотя немедленно вскинула подбородок и посмотрела на меня с прежним вызовом. Упрямая. Гордая. Опасная. И чем сильнее я это понимал, тем очевиднее становилось: фиктивность нашего брака существует только на бумаге. Внутри же уже началась совсем другая игра.

После регистрации мы не обменялись ни поздравлениями, ни дежурными фразами. В машине она села у окна и почти всю дорогу молчала, но это молчание было не пустым, а заряженным. Я чувствовал его физически. Мирослава то и дело смотрела в телефон, отвечала кому-то коротко и резко, потом снова убирала его, будто раздражалась даже на сам факт, что вокруг нее образовалось слишком много людей с вопросами. Я не вмешивался. Пусть лучше злится на сообщения, чем на меня. Хотя, если судить по тому, как иногда скользил по мне ее взгляд, злости у нее хватало на всех. И в какой-то момент я поймал себя на том, что мне нравится наблюдать за этим огнем. Нравится видеть, как она удерживает себя в рамках, хотя внутри явно бушует буря. Это было плохим, очень плохим симптомом. Интерес к женщине, с которой тебя связывает вынужденный контракт, еще можно считать раздражающей помехой. Интерес к ее характеру — уже началом зависимости.

Когда мы приехали в дом, я распорядился подготовить для нее восточное крыло второго этажа. Формально там было достаточно места, чтобы мы почти не пересекались, если того захотим. На практике я прекрасно понимал, что пересечения неизбежны. Слишком много общих задач, слишком тесно переплетены риски, слишком мало времени на церемонии вежливого избегания. Мирослава поднялась по лестнице первой, не дожидаясь, пока кто-то проводит ее до комнаты, и даже в этой поспешной резкости было что-то притягательно неправильное. Не хрупкая наследница, которую нужно брать под локоть и осторожно проводить сквозь шок. Нет. Маленький шторм на каблуках, который скорее сам кого угодно опрокинет, чем позволит себя жалеть. Я смотрел ей вслед чуть дольше, чем следовало, и это заметил Глеб, молча стоявший у входа. Его взгляд был достаточно нейтральным, чтобы не перейти границу, но я все равно мысленно выругался. Еще не хватало, чтобы мои люди начали догадываться о вещах, которые я и сам не хотел признавать.

Поздно вечером Мирослава спустилась в библиотеку, уже переодетая в темное домашнее платье с длинными рукавами. Она явно не ожидала застать там меня, и раздражение на ее лице сменилось тем выражением, которое я уже начал узнавать: смесь настороженности и злого любопытства. Я сидел в кресле с папкой по внутреннему аудиту, но чтение в этот момент перестало иметь значение. Она остановилась у полок, как будто раздумывала, стоит ли разворачиваться и уходить, а потом, конечно же, осталась. Слишком гордая, чтобы избегать меня на собственной территории. Слишком упрямая, чтобы уступать даже в мелочи. Я отложил документы, наблюдая, как она подходит к столику, наливает себе воду и делает вид, будто мое присутствие ее совершенно не задевает. Вид, надо сказать, был убедительный ровно до тех пор, пока не стало очевидно, что и она избегает смотреть слишком долго.

— Ты специально выбрал библиотеку? — спросила она. — Решил, что книги добавят тебе интеллекта в моих глазах?

— Мне всегда казалось, что у меня с этим и так неплохо, — ответил я.

— У тебя неплохо только с уверенностью в собственной неотразимости.

— Ревнуешь к моей уверенности?

Она тихо фыркнула и поставила стакан на столик чуть резче, чем нужно. Я видел, как быстро вспыхнуло в ней раздражение, и понимал, что намеренно провоцирую. Вопрос был не только в том, чтобы держать ее в тонусе и не дать провалиться в беспомощность. Честнее было бы признать: мне нравилось, как она загорается в ответ. Нравилось смотреть, как у нее темнеют глаза, как с губ слетает очередная ехидная фраза, как она всем своим видом обещает войну, лишь бы не показать слабость. Это была опасная мужская глупость в чистом виде. И я, кажется, уже ступил в нее обеими ногами.

Мирослава шагнула к выходу, но я успел подняться первым и оказался у двери раньше. Ничего агрессивного — просто встал, опершись ладонью о косяк, перекрыв ей самый короткий путь. Она остановилась почти вплотную, вскинула голову и посмотрела так, будто мысленно выбирала, укусить меня или ударить. От нее пахло чем-то легким, теплым и совсем не подходящим для той острой сцены, которая вспыхнула между нами. Я видел, как быстро у нее бьется пульс у основания шеи, и понимал, что не один я ощущаю это напряжение. Мирослава могла сколько угодно делать вид, что наш брак — сухая схема, но тело упрямо выдавало правду. Впрочем, мое — тоже.

— Отойди, — сказала она негромко.

— Вежливо попроси.

— Не дождешься.

— Тогда постой так.

Ее дыхание стало чуть глубже, и эта мелочь ударила по мне почти неприлично сильно. Если бы я сейчас коснулся ее запястья, талии или хотя бы убрал с плеча прядь волос, назад дороги уже не было бы. Я это понимал слишком ясно. Поэтому не тронул. Только наклонился чуть ближе, достаточно, чтобы она почувствовала угрозу и мою сдержанность одновременно. Мирослава сузила глаза, но не отступила. В этой женщине было что-то безрассудочно честное: она могла злиться, спорить, колоть словами, но пятиться — почти никогда. И, черт возьми, именно это окончательно затягивало меня туда, куда мне нельзя.

— Запомни, жена, — тихо сказал я. — Я могу играть очень жестко.

— Прекрасно, муж, — так же тихо ответила она. — Только не забудь, что я не игрушка.