Твердый контур его члена под джинсами подсказывает: возможно, он хочет, чтобы я призналась в своем проступке.

— Эм-м, я не хотела, — шепчу я, словно это что-то изменит.

Словно то, что мы оба потеряли контроль, может все уравновесить.

Но не может.

— Это просто случилось, Шеймус. Клянусь, я не хотела, чтобы так вышло.

— Но вышло, — рычит он, делая шаг вперед. — Ты себя контролировала. Я сказал тебе, что делать. Велел не кончать. А ты все равно решила кончить.

Он крадучись пересекает комнату, и внезапно передо мной уже не просто Шеймус.

Передо мной Гробовщик.

Мужчина, при виде которого взрослые мужики писаются от страха.

Самый страшный человек в Европе.

И теперь я понимаю почему.

Я инстинктивно отползаю по кровати, хотя настоящего страха почти не чувствую. Потому что под ужасом скрывается желание.

Я хочу этого.

Хочу его.

Потому что это Шеймус.

Мой Шеймус.

Он ведь не причинит мне настоящей боли.

Правда?

— Позволь кое о чем тебя спросить, ангел, — говорит он.

Словоангел должно звучать в его устах сладко. Нежно, ласково.

Но не звучит.

Сквозь него проходит стальная нить, переплетенная с предостережением. Она велит мне не расслабляться. Не путать нежность с милосердием.

— Я держу свое слово?

Он сказал, что женится на мне. Поклялся, что вернется. Обещал, что ушел лишь потому, что его забрали против воли, вырвали из моей жизни и заперли, заставив меня чувствовать, будто я ничего не значила.

Будто мы ничего не значили.

Когда-то я ответила бы отрицательно… сказала бы, что он вообще ничего собой не представляет.

Но теперь?

Теперь я знаю правду.

— Да, сэр, — шепчу я.

Слова едва срываются с губ, словно сами боятся показаться на свет. Произнести правду вслух — все равно что заплатить чем-то, чего я уже никогда не смогу вернуть.

Он наблюдает за мной.

— Что, по моим словам, должно было случиться, если ты кончишь без разрешения?

Во рту пересыхает.

— Ты сказал, что отшлепаешь меня, — бормочу я, опуская взгляд.

Жалею, что пришла сюда.

И рада, что пришла.

Одновременно хочу всего и ничего.

— Подробно, Зоя. Я сказал не это.

О боже.

— Ты сказал, что выпорешь меня ремнем, — шепчу я, чувствуя, как пылает лицо.

Стыд прокатывается сквозь меня огненной волной, но под ним пульсирует нечто другое.

Более горячее.

Более опасное.

Это унизительно.

Это страшно.

Это возбуждает.

Он такой огромный. Такой властный. Каждое движение осторожно и просчитано. В нем нет ни колебаний, ни сомнений.

Он не блефует.

Он приводит обещания в исполнение.

— Сказал, верно?

Теперь его голос мягок, почти весел.

— И, похоже, моей новой жене нужно научиться подчиняться мужу.

На нем джинсы и обтягивающая белая футболка. Ткань облегает грудь и руки, словно создана специально для того, чтобы подчеркнуть, насколько он смертоносен. Он опускает руки, расстегивает ремень и медленно вытягивает его из петель. От этого долгого движения мой желудок падает куда-то вниз.

Звук кажется оглушительным.

Окончательным.

Словно захлопнулась дверь.

Снаружи льет дождь. Но здесь тепло, а я вся в огне.

Он размеренно качает головой, а затем тяжело шагает ко мне.

— Руки над головой. Я должен их видеть.

Я подчиняюсь не раздумывая.

Руки взлетают вверх. Я дрожу. Каждый инстинкт кричит мне бежать, но каждый нерв умоляет остаться.

— Хорошо, — говорит он.

Но не называет меня хорошей девочкой.

И это, Господи, причиняет боль. Как фантомная конечность, как лишение чего-то жизненно необходимого. Я изнываю без этих слов. Жажду услышать, что я его хорошая девочка.

Он не сводит с меня глаз. Они темные и непроницаемые, но за ними что-то скрывается.

Нечто опасное.

Уверенное.

Он складывает ремень петлей и резким движением запястья один раз щелкает им.

Хлопок рассекает комнату.

Я вздрагиваю.

Он подходит к кровати и медленно садится, широко расставив ноги. Выглядит совершенно расслабленным, словно для него это привычное дело.

Словно мое наказание — лишь еще одна составляющая его любви.

Он похлопывает себя по коленям.

— Каждый раз, когда мне придется тебя наказывать, ты будешь лежать у меня на коленях, — спокойно говорит он.

Это не обсуждение.

Это закон.

— Если это не наказание, я буду пользоваться ладонью. Если наказание… чем-нибудь другим.

О боже.

Он все продумал. У него есть план, и он готов привести его в исполнение.

— Хорошо, — шепчу я едва слышно.

Он указывает рукой.

— Сейчас. Ложись поперек.

Ноги становятся жидкими, но я подчиняюсь. Дрожа, подаюсь вперед и ложусь поперек его бедер. Его колени крепкие, горячие и неподвижные. Волосы занавесом падают вперед, скрывая мое лицо от мира. Я пытаюсь руками найти равновесие, но единственная надежная опора здесь — он.

Одну тяжелую ладонь он твердо кладет мне на поясницу.

Поднимает ремень.

И опускает.

Кожа ударяет по складке между бедром и изгибом ягодицы. Хлопок громкий, жжение острое. Я вскрикиваю, дыхание застревает в горле.

— Ай.

Мне не совсем больно. Во всяком случае, не так, как обычно воспринимается боль. Удар скорее ошеломляет. Перехватывает дыхание и оставляет после себя нечто другое.

Возбуждение.

Электричество.

— Хорошо, — бормочет он.

И снова опускает ремень.

Два.

Три.

Он размеренно и контролируемо проводит кожаным ремнем по каждой ягодице. Это больше похоже на соблазнение, чем на удары. Каждый ложится с определенной целью, но без насилия.

Еще не наказание.

Пока нет.

Словно он разжигает во мне жар, дразнит гранью боли, уговаривает тело откликнуться.

Уступить.

Он не использует и половины своей силы.

Я это знаю.

Он играет со мной. Проверяет мои пределы.

Разогревает перед чем-то более темным.

Я пока не вижу, что именно приближается, но ощущаю его, словно грозу на горизонте.

— Вот так, — говорит он после шести размеренных ударов.

Откладывает ремень так бережно, словно это не просто орудие, а нечто священное и ценное.

Ритуал.

Затем его горячие, собственнические ладони обхватывают мою задницу и крепко прижимаются к обожженной коже, одновременно успокаивая и клеймя меня.

— Ты хорошая девочка, Зоя.

Я облегченно выдыхаю.

Вот оно.

Его голос почти слишком мягок, обманчиво нежен. Он скользит по моей коже, как шелк, и окутывает меня.

— Не думаю, что тебе нужно суровое наказание. Правда?

Но внутри меня что-то его хочет.

Хочет наказания.

Хочет его заслужить.

Хочет узнать, как далеко он способен зайти.

Хочет почувствовать все, что он может мне дать.

И все же я качаю головой и отвечаю едва слышно: — Нет, сэр.

Я сглатываю.

— Я правда не хотела тебя ослушаться. Мне жаль.

Слова выходят тихими, надломленными, хрупкими, как стекло, упавшее на кафель.

Слеза срывается вниз и падает на пол раньше, чем я успеваю ее заметить. Грудь сжимается.

— Вот так, — снова говорит он, теперь мягче, раз за разом проводя ладонью по моей коже.

Каждое движение одновременно успокаивает и заявляет права.

Утешает и подчиняет.

— Хорошая девочка.

То, как он это произносит…

Господи, как эти слова омывают меня.

Затем его рука смещается и скользит между моих бедер, тыльной стороной пальцев раздвигая их.

Безмолвный приказ.

Его пальцы находят меня мокрой, пульсирующей и отчаянно изголодавшейся. Он низко стонет, словно этот звук вырвали из самой глубины его груди.

— Как я и думал, — бормочет он густым, понимающим голосом. — Ты снова возбуждена, да?

Я киваю, почти стыдясь того, насколько сильно в нем нуждаюсь.

Желание взбирается по моему телу, как огонь, лижет каждый нерв и требует большего.