Я резко сажусь, сердце бешено колотится.

— Да.

— Мне позвонили, — тихо говорит он. — Нужно ехать. Мне неспокойно оставлять тебя здесь, дорогая. Ты помнишь, я говорил, что буду брать тебя с собой. Я доверяю своей семье, но не только они входят и выходят из этого дома.

— Ты хочешь взять меня с собой? — спрашиваю я, уже отбрасывая одеяло.

Я помню, как он говорил, что будет сопровождать меня везде.

Я твоя тень, твой чертов щит, твой мужчина для всего на свете.

Он колеблется.

— Я просто встречаюсь со своими людьми. У них новости. Отец хочет, чтобы я присутствовал.

Я киваю.

— Понимаю.

— Но да. Я хочу, чтобы ты была там.

Я быстро одеваюсь, а затем он протягивает мне пистолет.

— Вот. Возьми.

Сердце начинает биться еще сильнее.

— Конечно, — отвечаю я. — Но… зачем? Там ведь будут только твои люди?

Его лицо темнеет.

— Ты помнишь, что произошло в баре в России, дорогая?

Я медленно киваю.

Помню.

Он убил собственных людей… потому что не все они были ему верны.

— Верно, — шепчу я. — Поняла.

Мы спускаемся. Дом тихий, погруженный в тяжелый сон. Голоса, которые мы слышали раньше, исчезли, растворились в личных комнатах. Если кто-то и бодрствует, то никак себя не выдает.

Снаружи с работающими двигателями ждут две машины. Фары отбрасывают длинные тени на подъездную дорожку. Шеймус кивает мужчине, который открывает передо мной пассажирскую дверь, помогает сесть, а затем занимает водительское место.

— Ты помнишь правила, Зоя, — говорит Шеймус, когда мы трогаемся, бросая на меня резкий взгляд. — Молчи. Я не хочу слышать ни слова. Делай все, что я говорю. Сейчас не время, блядь, меня испытывать. Понятно? Это ради твоей безопасности.

— Да, — быстро отвечаю я. — Конечно. Я не стану тебя ослушиваться.

— Потому что ты преданная. И смелая, — говорит он. — А иногда преданные и смелые люди совершают безрассудно храбрые поступки, защищая близких.

Мой желудок проваливается.

— О боже. Шеймус… ты в беде?

Он качает головой.

— Нет. Я возвращаю то, что принадлежит мне, и беру тебя с собой.

Интересно, что сказал ему отец.

— Твой отец знает, что ты уехал?

— Ага.

Склад, к которому мы подъезжаем, — всего лишь неприметная прямоугольная коробка на окраине города. Ни огней, ни вывесок. Если бы Шеймус не остановил машину, я бы его даже не заметила.

Я иду вплотную за ним, и каждый шаг отдается эхом в груди. Шепчу молитву, хотя не знаю слов. Мне просто нужно, чтобы хоть кто-нибудь уберег его.

Моего мужа.

Внутри высоко над нами зияет потолок. В тенях стоят фигуры, то появляющиеся, то исчезающие из виду под тусклыми, гудящими лампами.

При нашем появлении они замирают.

Никто не говорит.

Шеймус не колеблется.

Не вздрагивает.

Стоит высокий и неподвижный — живой памятник опасности и власти.

Он обводит всех взглядом.

— Это моя жена, Зоя. Проявляйте уважение, — ровно говорит он.

Один за другим они поднимаются на ноги.

Кроме одного.

Тот остается сидеть.

Непокорный.

Взгляд Шеймуса останавливается на нем, и вся комната напрягается. Воздух замирает. Мгновение растягивается, становится долгим и острым.

Шеймус достает пистолет.

Стреляет.

Мужчина падает, в его темных волосах расцветает багровое пятно. Без предупреждения. Без объяснений.

Голова безвольно опускается вперед.

Я зажимаю рот ладонью, скрывая за пальцами беззвучный крик.

Но не двигаюсь.

Шеймус оглядывает присутствующих.

— Кто-нибудь еще хочет проявить неуважение к моей жене? — спрашивает он смертельно спокойным голосом.

— Нет, сэр, — отвечают они хором.

Волна благоговения.

Страха.

Покорности.

Он поворачивается ко мне.

— Теперь она Зоя Маккарти. Она моя.

А затем, словно ничего не произошло, подходит к главе стола и отодвигает для меня стул. Я сажусь. Каждый нерв все еще кричит, но я держусь уверенно.

Он занимает место рядом.

— Итак, — произносит он, складывая руки. — На чем мы остановились?

ГЛАВА 23

ШЕЙМУС

Надо отдать зое должное: когда я нажимаю на спусковой крючок, она даже не вздрагивает.

Я знал, что это лишь вопрос времени. Рано или поздно мне пришлось бы разобраться с гнилью. Среди моих людей, словно стервятники, кружили шепот и слухи, и я ни на секунду не верил, что в том баре в России сумел вычистить всех предателей.

И когда я поговорил с отцом, ему не потребовалось говорить много. Лишь подтвердить то, что я уже чувствовал нутром.

Шептались, что я совершил ошибку.

Что брак с Зоей — проявление слабости.

А кто так считал?

Сторонники Брансона.

Старая гвардия, которая предпочитает власть прошлого шагу в будущее. Подозреваю, он заручился их преданностью с помощью пустых обещаний или угроз их семьям.

Вражда между мной и Брансоном — не то, к чему я относился легкомысленно. Я ни с кем не делился подробностями.

Ни с кем, кроме отца.

И до сих пор даже он склонялся на сторону Брансона.

Но все изменится.

Через несколько дней, когда правда выйдет наружу, все изменится.

Поэтому, когда я заставил каждого мужчину в комнате встать и увидел, как их взгляды скользнули к Зое — женщине, которую я короновал своей королевой, — я понял.

Точно понял, кто меня предал.

Я не колебался. Нажал на спуск с легкостью человека, который уже делал это раньше.

Который знает, когда правосудие должно быть быстрым.

Другая женщина закричала бы.

В ужасе выбежала бы из комнаты.

Но не моя малышка.

Нет, не моя прекрасная, храбрая малышка. Она осталась рядом со мной — прямая, как стрела, с острым, расчетливым взглядом. Да, она добрая. Иногда нежная.

Но под мягкой оболочкой скрывается стальной стержень.

Именно это я в ней люблю.

Вернемся к делу.

Ах да.

Знакомства.

Я указываю налево.

— С Эшлендом ты уже знакома, любимая, — говорю я. — Мой двоюродный брат.

Рядом с Эшлендом сидит Лоркан, сын Нолана. У него такие же темно-русые волосы и пронзительные голубые глаза, как у кузена. Такое же худощавое телосложение и беспокойная энергия: постоянно осматривается, постоянно что-то просчитывает.

— А это Кавин, мой брат. Он был бы сегодня за ужином, если бы не пришлось заниматься делами.

Сплошные мускулы. Телосложение отца и глаза матери. В нем живет тихая сила, которой незачем красоваться.

— Кавин ведет оружейные дела в Белфасте. Чертовски предан нашей семье.

Возможно, он считает Зою угрозой ирландскому наследию.

Это тоже изменится.

— Дэйр, — произношу я, кивая самому молодому за столом.

Двадцать пять лет. Безрассудный. С костяшками в шрамах и язвительным языком. С тех пор как научился ходить, он смотрел на меня снизу вверх.

Он выполнит любую мою просьбу.

— А теперь, — холодно говорю я, — какого хрена вы вытащили меня из постели посреди гребаной ночи?

Я вошел на склад прямо посреди совещания, на которое меня вызвал Эшленд.

Кивком указываю на остывающее тело на полу.

— Лоркан. Убери. Быстро.

Я не люблю убивать.

Но еще сильнее ненавижу, когда проявляют неуважение к моей жене.

Это собрание созвал не я.

Они устроили его.

Они меня проверяли.

Это не было ни тонко, ни умно. Несомненно, все организовали отец и старая гвардия Брансона. Они хотели увидеть, не стал ли я мягким. Не ослабили ли меня брак и любовь.

Хотели ткнуть наследника палкой и проверить, укусит ли он.

Что ж, я укусил.

А кровь еще свежая.

Тело все еще истекает кровью, но я сохраняю спокойный голос, словно обсуждаю вино, а не убийство.

— Итак, мужчины, — говорю я, — какого черта мы все здесь собрались?

Поначалу никто не отвечает. Наконец Кавин медленно и намеренно подается вперед. Он сложен как кирпичная стена, массивные руки покрыты татуировками.