Я снова киваю, хотя не уверена, что мне это нравится. Сейчас единственный безопасный выход — подыгрывать. Давать ему то, чего он хочет. Именно так и выживают.

— Но обещаю тебе, маленькая Зоя, моя милая малышка, — говорит он, теперь обхватив мое лицо обеими ладонями, — ты ни в чем не будешь нуждаться. Я буду защищать тебя. Заботиться о тебе.

Мне хочется спросить: а как же любовь? Ты меня любишь?

Я уже однажды выставила себя дурой, выпалив перед всеми, что люблю его. Я сделала это, чтобы остановить войну.

Но люблю ли я?

Способна ли?

Я не знаю. Честно, не знаю.

А если он прикажет мне пойти против собственной семьи? Что, если я уже предала всех, кто когда-либо был мне дорог?

Он делает паузу.

— Я буду выбирать твои вещи. Решать, что тебе носить. И чего не носить. Понятно?

— Мою одежду? — переспрашиваю я, застигнутая врасплох. — Хорошо… если для тебя это так важно.

— Важно, — быстро отвечает он. — И без разрешения ты никуда не выходишь. Охрана будет с тобой постоянно. Ты это понимаешь?

— Да, — бормочу я.

— И что бы я ни приказал, ты подчинишься — или понесешь наказание. Ты меня понимаешь?

Минутку.

— Каким будет наказание? — неуверенно спрашиваю я.

Его глаза темнеют.

— Каким я решу, малышка.

Ну разумеется.

— Хорошо, — говорю я, пытаясь отвернуться.

Но он так крепко удерживает мое лицо, что я не могу пошевелиться. Я киваю.

— Хорошо.

Его черты смягчаются. Я согласилась на его условия.

Я шумно выдыхаю. Я устала. Я так, так устала.

— Что будет дальше? — тихо спрашиваю я.

— Пора собрать моих людей. Оценить ущерб. И выяснить, нанесет ли твоя семья ответный удар.

Моя семья? Постойте.

— Что ты сделал с моей семьей?

Мысли срываются в безумную спираль, рисуя всевозможные кровавые картины. Он кого-то ранил? Неужели я вышла замуж за человека, который действительно причинил вред моей семье? Сделал что-то за моей спиной, о чем я не знала?

Но он не отвечает. Только смотрит на меня.

Затем наклоняется и целует меня в висок.

— Милая моя, — нежно говорит он. — Я забрал у них самое ценное.

ГЛАВА 14

ЗОЯ

Вернувшись в свое кресло, я закрываю глаза и отворачиваюсь, потому что мне нужна минута. Все это слишком тяжело. Я до сих пор не привыкла к эмоциям, которые он во мне пробуждает, — таким острым и внезапным, требующим пространства, которого у меня просто нет.

Все это из-за меня или из-за его потребности побеждать?

Он посмел явиться в мой дом, в мое личное, священное пространство, и забрал меня у семьи. Забрал у людей, которых я люблю больше всего на свете… ничего со мной не обсудив.

И да, я знаю, что он сидел в тюрьме и никак не мог со мной связаться. Я понимаю. Это логично. Риск был слишком велик. Но понимание не избавляет от боли. Не притупляет острое чувство того, что меня бросили.

Я ничего не могу с собой поделать: мне кажется, что он оставил меня, когда я нуждалась в нем больше всего. После всего, что мне пришлось пережить… он исчез. Просто пропал. Мое сердце до сих пор не успело с этим смириться. Оставленные им следы уже давно изматывают меня. А теперь он сидит здесь и толкает речь о том, что он глава дома, о своих правилах и о том, как отныне все будет. В этом нет ничего особенно странного, ничего совершенно необычного или неприемлемого.

Но все равно больно.

Наконец он встречается со мной взглядом, а я отворачиваюсь, прикрывая грудь рукой, словно пытаюсь удержать внутри нечто жизненно важное, не дать ему выплеснуться наружу.

— Думаешь, если дашь мне все, чего я захочу, то я в тебя влюблюсь? Раста́ю? — спрашиваю я резким шепотом. — Я не просто еду в Ирландию. Меня туда увозят. После всего этого времени. После всего, что произошло.

Я шумно выдыхаю.

— И я согласилась, потому что… потому что ты говоришь, что я твоя.

Я замолкаю, подыскивая слова.

— Ты так говоришь, и все же…

Я качаю головой и замыкаюсь в себе, словно отступаю в бункер.

Мы летим на самолете в Ирландию.

Навстречу совершенно новой жизни.

А как же праздники? Увижу ли я их снова? А мой день рождения?

Я сердито смахиваю подступающие к глазам слезы, ненавидя их за то, что они меня выдают.

— Ты не можешь вот так держать чувства в себе и ничего мне не говорить, — произносит он мягко, но твердо. — Я не смогу помочь, если не буду знать.

А я не хочу, чтобы он знал. Не совсем. Не все. Поэтому продолжаю упрямиться, не сдаюсь. Словно, если буду притворяться достаточно убедительно, он не увидит меня насквозь. Но он видит.

— Иначе было нельзя, — снова тихо говорит он.

— Ты Гробовщик, Шеймус, — едва слышно шепчу я.

Его брови сходятся на переносице.

— И в чем проблема?

— Разве ты сам не понимаешь, что натворил? — Я отворачиваюсь. — И хочу ли я вообще знать?

Я слышала слухи. Видела тени правды. Была свидетельницей многого — собственными глазами, собственными руками.

Но знаю ли я на самом деле, что творили мои братья?

Это другое, упрямо убеждаю я себя. Они моя семья. У меня никогда не было над ними власти.

Но разве над этим у меня когда-нибудь была власть?

— Нам предстоит долгий перелет, любимая, — ласково говорит он. — Что тебе принести поесть?

— Я больше не голодна, — отвечаю я, и даже сама слышу капризные нотки в своем голосе.

— Тебе нужно что-нибудь съесть, дорогая, — произносит он так мягко, словно разговаривает с раненым существом.

И это разрывает меня изнутри. Как этот мужчина может быть тем самым человеком, о котором ходят все эти слухи?

— Что еще ты скрываешь, Шеймус? — спрашиваю я почти умоляюще. — Скажи мне правду. Пожалуйста. Теперь, когда мы женаты…

На последнем слове мой голос срывается.

— Теперь, когда мы женаты, я хочу знать все.

— Ага, — отвечает он. — Теперь между нами не будет никаких тайн. Я не утаю от тебя ни единой вещи, малышка. Ты понимаешь?

— Совсем ничего? — спрашиваю я, слегка потрясенная.

Даже Рафаил многого мне не рассказывал.

— Ничего, — повторяет он. — Спрашивай о чем угодно.

— Хорошо… Ты говорил, что у тебя четыре брата и сестры. Это правда?

— Ага, — без колебаний отвечает он.

Я моргаю и киваю. Ну конечно. Все сходится. Такие семьи, как его и моя, обычно бывают большими. В количестве — сила. Стабильность. Наследие.

— И ты самый старший?

— Ага, — отвечает он, кивая.

— Кто еще входит в твою семью?

— Ну, — начинает он, — мой отец, Кинан… Когда-нибудь ты с ним познакомишься.

Он говорит это небрежно, не настаивая.

— Но не сразу, — добавляет почти виновато. — Потому что мне не следовало привозить тебя домой.

— Хорошо, — тихо отвечаю я, стараясь не показать, как сильно меня это задело. — Он не захочет со мной познакомиться?

— Нет-нет, дело совсем не в этом, — быстро успокаивает он меня, качая головой. — Просто… пока рано.

Как мило. Я киваю, сглатывая ком в горле. Плотно сжимаю губы и подношу руку ко рту — старая привычка.

Он смотрит на меня уже мягче, и его глаза загораются, когда он меняет тему.

— Еще моя мама. Ее зовут Кейтлин. Ты ее полюбишь. Ее все любят.

— Да? — Мне удается слабо улыбнуться. — Что ты можешь о ней рассказать?

— До того как выйти замуж за моего отца, она вела довольно бурную жизнь, — отвечает он, задумчиво поглаживая подбородок. — Она была дочерью смотрителя маяка. Отец держал ее вдали от остального мира. Был тем еще затворником.

В такие моменты в Шеймусе появляется нечто притягательное. Теперь, когда мы снова рядом, даже при таких странных обстоятельствах, когда ставки невероятно высоки и все кажется почти невозможным, мне хочется лишь слушать его. Пусть говорит без умолку. Пусть заполняет словами и теплом пространство между нами.

Мне нравится, как пляшут его глаза, когда он погружается в воспоминания. Как двигаются руки во время рассказа. Этот мягкий, ритмичный ирландский выговор, наполненный чувствами, особенно когда он говорит о семье.