Потому что он скрывал нечто огромное. Был заодно с теми, кто хочет сжечь мою семью дотла.

Неудивительно, что мы почти никогда не покидали бар. Что все постоянно было на грани.

Он мне лгал.

Скрывал правду.

Играл в игру, об участии в которой я даже не подозревала.

Неужели все это время он меня соблазнял?

Я была лишь очередной частью плана?

Я сижу в тишине, ожидая последствий.

И они наступают быстрее, чем я могла представить.

ГЛАВА 7

ШЕЙМУС

Каким-то чудом — а возможно, благодаря божественному вмешательству — Копыловы не появляются.

— Уничтожь их всех.

Приказ, отданный лично моим боссом. Но я не уничтожаю Копыловых.

Копыловы вообще не приходят. Это мой шанс.

Возможность осуществить план, который я вынашиваю с тех пор, как впервые услышал слухи.

Я знаю, зачем мои люди отправились вслед за мной в Россию.

Чтобы подорвать мою власть.

Я вижу каждый предпринятый ими шаг, каждую попытку отнять трон.

Мой трон.

Но я сын Кинана, мать его, Маккарти и не собираюсь уступать ни единой гребаной вещи.

К тому времени, когда я включаю пожарную сигнализацию и вывожу из бара «Волк и Луна» всех посетителей, я знаю: мое время настало. Ее братьев здесь нет, и они не едут сюда, но босс будет уверен в обратном.

Когда я возвращаюсь, здесь остаемся только я и предатели.

Превосходно.

Но, войдя в бар…

Я вижу ее.

Зою, мою своевольную малышку, лицом к лицу с гребаным Финнеганом. У здоровенного ублюдка хватает проклятой наглости ее трогать.

— Убери от нее свои гребаные руки.

Мой голос рассекает хаос.

Все замирают.

Она не двигается. Только поворачивается ко мне. В глазах дикий страх и тень вины, губы приоткрыты, словно она не верит увиденному.

Я достаю пистолет и начинаю с рыжего ублюдка, у которого хватило проклятой наглости к ней прикоснуться.

Никаких предупреждений.

Никаких речей.

Одна пуля в череп.

Он падает.

Зоя подавляет так и не вырвавшийся крик.

Когда остальные видят его на полу, начинается паника. Одни тянутся за оружием, другие пытаются бежать.

Но это не имеет значения.

— Назад, — рычу я Зое.

Я, мать его, слежу, чтобы она не оказалась на линии огня, пока отправляю каждого из этих ублюдков прямиком в ад, где им самое место.

— За предательство.

Бах.

— За вашу ложь и воровство.

Бах.

— За то, что посмел распускать гребаные руки.

Я всаживаю пулю в череп Финнегана, добивая его.

С ним я не спешу.

Заставляю страдать.

Когда падает последний, тишина звенит громче выстрелов.

Зоя дрожит, прижавшись к стене, словно ноги больше ее не держат. Кровь на ее лице принадлежит не ей. Дыхание прерывается.

Звонит телефон.

Босс.

Я поднимаю палец, глядя на нее.

Жди.

Не говори ни слова.

Она лишь раз кивает.

Сглатывает.

— Да.

Голос в трубке гремит подобно грому.

— Какого хрена произошло?

— Неверные сведения, — отвечаю я со спокойствием могилы. — Горстка русских. Я пытался их сдержать. Не смог.

Позволяю едва заметной нити скорби вплестись в голос.

— Они мертвы. Все наши люди.

Его голос ломается.

Я слышу шок. Потерю.

— Выжившие есть?

Я понимаю, о чем он спрашивает.

Кто-нибудь видел, что ты сделал?

Я смотрю на нее.

Она смотрит в ответ. Не моргает. Не умоляет.

Я приседаю перед ней и большим пальцем стираю полосу крови со щеки.

Мягко, благоговейно.

Подношу телефон ко рту.

— Нет, — отвечаю надломленным голосом.

И завершаю звонок.

Каждый человек, пришедший уничтожить Копыловых, погиб от моей руки.

Нет.

Дело было в верности.

В предательстве.

Эти люди пошли против меня. Попытались отнять мою власть, забрать то, что принадлежит мне.

А клан Маккарти — мой клан — принадлежит мне.

Я позаботился о том, чтобы они никогда этого не забыли.

Даже если ради усвоения урока им пришлось умереть.

Я снова поворачиваюсь к Зое.

Ярость, которую испытываю сейчас, не идет ни в какое сравнение с теми моментами, когда мне хотелось отчитать ее за очередную опасную выходку.

Это нечто более глубокое.

Она посмела вернуться сюда после того, как я приказал держаться подальше.

Она ослушалась меня.

И вот она стоит передо мной.

Широко распахнутые голубые глаза.

Губы в форме сердца.

Меня трясет от усилий, которых стоит сдерживаться.

На этот раз я не доверяю себе настолько, чтобы не причинить ей боль.

— Иди домой, Зоя.

Четверг, вечер. Я добрался.

Каким-то гребаным чудом.

И вот она появляется. Входит так, словно это место принадлежит ей. Словно имеет полное право здесь находиться.

Она опускается на сиденье напротив меня.

— Я хочу, чтобы ты рассказал мне все.

— Прошу прощения? — переспрашиваю я ледяным голосом.

Она пытается выглядеть жесткой, но понятия не имеет, с кем, блядь, разговаривает.

— Я хочу знать, почему ты был там в ту ночь. Почему велел мне держаться подальше, а потом отправил домой.

Но она не смотрит на меня.

Отводит глаза.

— Я видела сообщение на твоем телефоне, — шепчет она. — Здесь я больше ничего не скажу. Не на людях. Я хочу поехать к тебе. Поговорить там.

Что-то внутри нее слегка ломается.

Оболочка трескается.

— Пожалуйста, — произносит она.

Я и без того весь горю. Но это меня добивает. Окончательно, мать его, добивает.

Я тоже хочу отвезти ее в свою квартиру — на кровать, на стол, куда угодно, мне все равно. Хочу перекинуть через колено, потому что собираюсь ее наказать. Она не может так рисковать собой и думать, что никаких последствий не будет.

— Ты не смеешь меня ослушиваться, когда речь идет о твоей проклятой безопасности. Ты меня поняла? — рычу я тихо и яростно.

Мне хочется схватить ее за узкие плечи и трясти, пока изо рта не высыплется вся правда.

Она лишь кивает.

Шмыгает носом.

Снова кивает.

— Поехали, — говорю я.

Поднимаюсь. Беру ее за руку и не отпускаю.

На улице ждет машина. Я все спланировал.

Сегодня я расскажу ей правду. Всю безобразную правду, каждую грязную тайну. Объясню, кто я, что совершил и зачем.

Сегодня скажу, что люблю ее. Что выбираю ее вопреки всему. Вопреки ирландцам. Вопреки русским. Вопреки крови, мести и приказам.

Сегодня я закончу войну, прекращу охоту на Копыловых.

Сегодня верну ее себе.

А прежде чем эта ночь закончится, заставлю ее ощутить каждую каплю моей ярости, желания и потребности защищать. Заставлю понять.

Потому что сегодня Зоя Копылова наконец узнает, кому именно принадлежит. И я с нетерпением жду возможности научить ее быть хорошей девочкой.

Моей хорошей девочкой.

Но когда мы подходим к машине и мои пальцы уже касаются дверной ручки, что-то меняется. Едва заметно. Блеск на краю поля зрения.

Тень там, где ее быть не должно.

Я замираю.

Твою мать.

— Садись, — приказываю я тихим, сдержанным голосом.

К черту.

Я не позволю втянуть ее в это.

Она хмурится.

— Что…?

— Сейчас же.

Я должен уберечь ее любой ценой.

Она слушается и скользит внутрь. Я захлопываю за ней дверь именно в тот момент, когда уличные фонари вспыхивают слишком ярко.

Тишина нарушается, но не криком.

Пока нет.

Просто чужим присутствием.

Их слишком много.

Они неправильно держатся. Их шаги звучат не как обычная походка случайных прохожих.

Я выпрямляюсь. Руки расслаблены, движения спокойны, словно мне нечего скрывать.

Быстро отправляю сообщение водителю.

Отвези ее домой.

Машина трогается, увозя Зою.

Это все, что мне было нужно.

Когда я оборачиваюсь, они уже здесь.

Я шумно выдыхаю.

— Шеймус Маккарти, — громко и отчетливо произносит кто-то у меня за спиной, не оставляя места для неверного толкования.