Она кивает.

— Я честный человек, Шеймус.

Затем отводит взгляд.

— Была, пока не встретила тебя, — тихо добавляет она. — Ты первый человек, ради которого я лгала.

Я приподнимаю пальцем ее подбородок и заставляю встретиться со мной глазами.

— Почему ты это делала, любимая? — мягко спрашиваю я.

— Иногда я чувствовала себя… в ловушке, — отвечает она. — По крайней мере, мне так казалось. Словно птица в клетке. Мне хотелось хотя бы на мгновение оказаться за пределами семьи. Просто вдохнуть свободно.

Она ненадолго умолкает.

— Я видела, как мои братья женятся, путешествуют, живут. А себя представляла навечно запертой там: маленькая Зоя на кухне, у которой всего несколько друзей и почти ничего нет за пределами семьи.

Она часто моргает, по щекам скользят слезы.

— Но я люблю их, Шеймус.

— Я знаю, — говорю я, притягивая ее к себе.

Целую в лоб, затем во влажные ресницы, ощущая вкус ее слез.

— Я знаю, что ты честная. И знаю, что иногда давление толкает людей на отчаянные поступки. На то, чем они не гордятся. Но эти поступки не определяют тебя.

Возможно, я говорю это ради нас обоих.

— Ты дашь мне это обещание, любимая? Пожалуйста.

Она кивает.

— И я тоже обещаю. Ты спрашиваешь — я отвечаю. Правда за правду.

Я киваю.

— Тогда позволь мне кое о чем спросить.

Я понижаю голос.

— Чего ты боишься?

— Тебя, — шепчет она.

И в этот момент я понимаю: она говорит правду.

— Когда я была с тобой… до того как узнала, кто ты на самом деле… я думала, что ты работаешь на Гробовщика, и уже это было ужасно. Господи, какой же дурой я была.

Я тихо рычу и качаю головой.

— Ай-ай. Больше никогда не говори о себе ничего подобного, слышишь?

Она с трудом сглатывает, кивает и продолжает: — Я никогда… даже за миллион лет… не могла представить, что ты и есть тот самый человек. Тот, кого все боятся.

Теперь слезы свободно текут по ее щекам. Когда она говорит, ее голос срывается, обнажая настоящую, неприкрытую боль.

— А я думала, что люблю тебя. Но я не знаю, как могу любить человека, совершившего такие ужасные вещи.

Это правда. И она ранит глубже, чем я готов признать. Но мы ведь только начали, разве нет? У нас еще есть время. Я покажу ей. Нет, докажу. И прямо здесь, прямо сейчас даю ей обещание.

— Я поклянусь тебе, малышка. Я заслужу твою любовь, — говорю я. — То, что было между нами в России, не было полной историей. Между нами были жар, напряжение, влечение, но все проходило сквозь фильтр. Мы не были собой по-настоящему, верно? Все, что я знал о тебе, видел лишь с одной стороны. А все, что ты узнала обо мне… что ж, ты видела с другой.

— Да, — едва слышно шепчет она.

— Тогда дай мне шанс, — снова прошу я. — Позволь показать тебе, насколько глубока моя любовь. Если бы я хотел жениться на первой попавшейся женщине, то давно бы женился. Без всякого труда.

Мне незачем говорить, что я мог получить любую женщину, какую пожелаю. Богатство и власть превращают поиски в легкую охоту. Но не в этом суть.

— Я хотел тебя, — просто говорю я. — Но сейчас ты сказала не всю правду, верно? Ты боишься. Боишься меня, того, что я совершил. Но, малышка, ты выросла среди одних из самых опасных русских на свете.

И я знаю: она умеет любить даже самых темных мужчин.

— Я никогда не считала своих братьев жестокими, — тихо произносит она.

Может быть, однажды она перестанет считать таким и меня.

— Есть мужчины, — продолжаю я, — которые гонятся за властью, чтобы ломать других. Им нужны деньги, положение, поклонение. Но мной движет не это. Все, что я сделал, каждую чертову вещь, я делал по той же причине, по которой твои братья совершали свои поступки. Преданность. Защита. Семья.

Она ненадолго замолкает, а затем произносит так мягко, словно боится, что даже ее голос разобьет нечто хрупкое между нами: — Вот вторая причина, по которой я боюсь, Шеймус.

— Да?

— Я боюсь, что ты заставишь меня выбирать. Между тобой и ими.

Она вдыхает и с шепотом выпускает воздух.

— Пожалуйста, не заставляй меня. Я принесла тебе брачные клятвы и говорила искренне. Я не отказываюсь от своих слов.

Я обхватываю ладонями ее лицо, сердце болезненно сжимается.

— Моя отважная малышка, — шепчу я. — Я знаю.

И лгать ей я не стану.

— Я не могу пообещать, что тебе никогда не придется делать этот выбор. Не стану так с тобой поступать. Но клянусь, я сделаю все, что в моих силах, чтобы не я поставил тебя перед ним.

Она смотрит на меня снизу вверх.

— И много у тебя сил?

— Это, — отвечаю я с легкой улыбкой, — еще предстоит выяснить.

— Да, — снова почти беззвучно произносит она.

— Это все, Зоя? Ты боишься только этого?

Ее взгляд снова скользит к спальне. Щеки заливает густой, пылающий румянец.

— Ты ведь знаешь… — шепчет она. — Я девственница. А тот единственный раз с тобой… ну, он так и остался единственным.

Она замолкает. Сглатывает. А затем делает самую очаровательную вещь, какую я когда-либо видел: прячет лицо у меня на груди, словно не в силах смотреть мне в глаза.

Я осторожно обнимаю ее. Не заставляю поднять взгляд.

— И ты боишься, — мягко спрашиваю я, — того, что происходит между мужем и женой?

Я провожу ладонью по ее маленькой, хрупкой, идеальной спине. Она такая чертовски миниатюрная, что это лишает меня сил.

— Да, — шепчет она. — Я ничего не умею. А если я тебя разочарую? Если… если мне будет больно?

От ее честности грудь переполняют чувства. Господи, никогда прежде я не хотел защищать кого-то с такой яростью.

— Все эти страхи вполне естественны, любимая, — говорю я. — Но я тебя научу. Обязательно. Шаг за шагом. Нам некуда спешить.

Я качаю головой и вздыхаю, но внутри ощущаю редкий, безмятежный покой.

ГЛАВА 16

ЗОЯ

Мне кажется, будто я предаю свою семью, просто наслаждаясь хотя бы секундой происходящего. Но я наслаждаюсь. Господи, еще как.

То, как Шеймус держит меня, дарит ощущение защищенности, которого я не испытывала даже дома. Да, мои братья убили бы любого, кто посмел бы ко мне прикоснуться, но это… это другое.

Это мой муж.

Я взяла его фамилию. Неужели вместе с ней я обрела и новую личность?

Я поднимаю взгляд на его темно-синие глаза. Если бы я не знала, кто он, не слышала шепота и предостережений, то могла бы сказать, что сейчас он выглядит почти по-мальчишески. Почти. Но жесткая щетина на подбородке и плотно сжатые в серьезную линию губы напоминают мне, кто он на самом деле.

— День был долгим, — бормочет он. — Пора уложить тебя спать, малышка.

Мне нравится, когда он так меня называет. Малышка. Любимая. Все эти ласковые слова, пропитанные его ирландским акцентом. Я позволю себе немного погрустить обо всем, что оставила позади, но, может быть, лишь может быть, мне все-таки удастся создать из этого нечто настоящее.

— Пора уложить тебя спать, — повторяет он.

После этого все расплывается, потому что я могу думать лишь об одном: что, если он ко мне прикоснется? Что, если все зайдет дальше?

Я вспоминаю его квартиру. Как он держал меня. Как целовал, словно я уже принадлежала ему. Тогда все казалось… правильным. А теперь? После всего?

Он не давит. Просто поднимает меня на руки, будто я ничего не вешу. Несет так, словно я драгоценность.

— Тебе пора в постель, — снова говорит он.

Мягко. Тихо. С заботой.

И впервые я начинаю задумываться… может быть, он и есть настоящий Шеймус. Может быть, Шеймус Маккарти, которого боится весь мир, — лишь одна из его сторон.

Может быть… именно за этого мужчину я вышла замуж.

Именно этот мужчина говорит, что любит меня.

Но любит ли? Он утверждает, что да. Даже клянется. Говорит, что докажет.

А я стою посреди всего этого в его огромной футболке. На лице ни грамма косметики. Волосы в полном беспорядке.