На запястьях защелкиваются наручники.

— Вы задержаны.

ГЛАВА 8

ЗОЯ

Он отправил меня домой?

Я думала, мы собирались все обсудить. Что наконец-то сможем поговорить начистоту.

Он и раньше меня предупреждал. Я уже чувствовала исходящую от него властную энергию — словно жар над асфальтом, безмолвный, но обжигающий. Но это? Это нечто совершенно иное. Более холодное. Острое. Словно всю свою туго скрученную силу он направил прямо на меня. И я не знаю, что об этом думать.

Он злится на меня? Поэтому отослал?

Шеймус велел мне идти домой. Оставаться в безопасности. Но я не послушалась. Не смогла. Не дрогнув, шагнула прямо в огонь.

Я предупредила братьев — возможно, он уже знает об этом, а возможно, и нет. Затем сделала именно то, чего обещала себе не делать. Я появилась прямо на гребаной линии огня. И даже я понимаю, что меня могли убить.

Я это знаю. Я не гребаная дура, но должна была увидеть все своими глазами. Убедиться, что с ним все хорошо. А теперь я уже не знаю, чего от него ожидать.

И если честно? Мне немного страшно. Не его самого, не совсем. Меня пугает, насколько глубоко я увязла. Как сильно хочу ему доверять — даже сейчас.

Даже после того, как он отослал меня домой. Не оставил выбора. Заставил собственного гребаного водителя меня отвезти.

Отвержение режет изнутри.

Но в глубине души я знаю: он бы меня защитил. Несмотря ни на что. Обязательно защитил бы. Теперь мне нужны ответы, и я хочу услышать их непосредственно от него.

Я смотрю на последнее сообщение, которое он прислал за день до того, как отправил меня домой:Ни при каких обстоятельствах не приходи ко мне. Это ясно?

Я ответила утвердительно. Отправила сообщение, словно пыталась показать, что отношусь ко всему спокойно.Да, да, я поняла , — написала я.Хорошо.

Я все понимаю. Знаю, почему он такой. Я выросла среди подобных мужчин. Мужчин, которые рявкают, рычат и возводят вокруг себя стены, но под всем этим? Скрывается нечто более хрупкое. Нечто до ужаса боящееся потери. Слабости. Того, что близкому человеку причинят боль.

Он злится. Хорохорится. Но, видит бог, его настоящая ярость вызвана тем, что он не хочет увидеть меня сломленной.

По крайней мере, я продолжаю себя в этом убеждать.

Поэтому в следующий четверг отправляюсь в бар. Я знаю, что нас ждет серьезный разговор — тот самый, который он так рвется провести со мной из-за моего поступка. Справедливо.

Но я тоже хочу получить слово. Хочу посмотреть ему в глаза и спросить, кто он, блядь, такой на самом деле. Тоже справедливо.

Только на этот раз, когда я прихожу в бар…

Он меня не ждет.

Я боялась, что после того, как он отправил меня домой, все закончится именно так. Боялась этого изо дня в день, пока отправленные ему сообщения оставались без ответа.

В животе оседает странная, тяжелая тишина.

Но я жду.

И жду.

И жду.

Жду, пока бар не начинает пустеть. Пока взгляды сотрудников не становятся немного дольше, чем следует. Пока даже музыка не начинает звучать так, словно играет для кого-то другого. И все равно сижу там как гребаная идиотка, цепляясь за надежду.

Братья уже что-то подозревают. Они знают, что я солгала. Просто не представляют, насколько глубока моя ложь. И если честно? Я не могу их винить.

И что теперь?

Я жду, пока не остаюсь почти единственным посетителем… пока свет не приглушают и объявление о последнем заказе не разносится по опустевшему залу гулким эхом. И лишь тогда наконец признаю правду.

Он не придет.

Я достаю телефон и снова пишу ему. Снова. И снова.

Зоя: Где ты?

Зоя: Где мой мистер Четверг?

Зоя: Я виновата, хорошо?

Зоя: Прости.

Зоя: Прости меня, Шеймус.

Зоя: Куда ты пропал?

Зоя: Ты не придешь?

Но мои сообщения остаются без ответа. Каждое из них — словно крик в черную дыру. Ни ответа. Ни объяснений. Ничего.

В следующий четверг я возвращаюсь, хотя уже все знаю. Уже чувствую. И снова сижу там, стараясь не позволить надежде сгноить меня изнутри.

Он не приходит.

И через четверг тоже.

И еще через один.

После пяти недель непрерывного ожидания я наконец полностью признаюсь себе в правде.

Шеймус мне лгал. Он меня предал, использовал.

Приехал в Москву и попытался уничтожить все — все, что принадлежит мне. Мою семью. Моих людей. Мою кровь.

А когда не смог? Когда потерпел поражение?

Он ушел.

Между мной и Шеймусом ничего не осталось.

Все было обманом. Представлением. Уловкой, завернутой в обаяние, шепот и мгновения, казавшиеся слишком гребано настоящими, чтобы оказаться фальшью.

Он меня использовал.

И я уже никогда — никогда — не стану прежней.

ГЛАВА 9

ЗОЯ

Рафаил стоит в затененном дверном проеме кухни и некоторое время молчит, прежде чем заговорить. — Мне нужно с тобой поговорить. Давай выйдем и прогуляемся.

Это все, что он говорит. Вот так просто.

Мой старший брат уже очень давно не предлагал мне прогуляться. Раньше это было в его духе — так он разбирался с вопросами, когда слова становились слишком тяжелыми для кухонного стола или он не хотел, чтобы младшие подслушивали. Я его не виню. Рафаилу было всего восемнадцать, когда ему пришлось взвалить на себя невозможную роль отца. Его бросили в нее, словно солдата в бой, не оставив выбора. Он был чертовски молод для того, чтобы растить четверых неуправляемых детей, которые еще ничего не понимали.

Но он справился. Старался и делал все, что мог.

Когда что-то происходило — если у нас возникали неприятности в школе или кто-нибудь достигал очередного этапа взросления, который еще не был готов обсуждать, — он произносил те самые четыре слова, которых мы все боялись.

Давай выйдем и прогуляемся.

И мы шли. Через задний двор, по тропинке вдоль реки, даже в лютую зиму. Рафаил был крепок как сталь, никогда не колебался и не отступал. Строгий воспитатель из тех, кто одним взглядом способен заставить тебя задрожать. Никому ничего не сходило с рук. Но теперь, когда мы выросли, никто его за это не винит. Больше нет.

Он удержал нашу семью вместе, когда она могла разлететься на осколки. И если честно? Именно благодаря ему мы до сих пор стоим на ногах, умеем прикрывать друг друга и понимаем ценность верности и крови. Именно Рафаил научил нас оберегать принадлежащее нам и защищать то, что дорого.

Но предложение прогуляться всегда означало одно: неприятности. Он обо всем догадался.

Удивительно, что это заняло столько времени.

Боже. Он знает о Шеймусе. Знает, что я тайком сбегала. Мои неубедительные оправдания и осторожная ложь наконец настигли меня. Больно вцепились зубами. Я сглатываю и вытираю руки о передник, внезапно замечая каждую мелочь вокруг.

Я отбрасываю эту мысль. Вычеркиваю ее. Сейчас не время для чувств.

— Конечно, — отвечаю я, убавляя огонь под рагу и украдкой поглядывая на поднимающееся на столешнице тесто. До выпечки ему нужно еще тридцать минут. Значит, время у меня есть. Немного, но, возможно, хватит. Возможно.

Он не встречается со мной глазами. По его лицу скользит непроницаемая тень.

А это что-то новое.

Сердце барабанит по ребрам.

— Что случилось? — спрашиваю я, стараясь сохранить ровный голос.

— Тридцати минут будет достаточно, — просто отвечает он, затем разворачивается и выходит за дверь.

Я проверяю телефон, чувствуя, как под кожей подрагивают нервы. Сообщений нет. Ничего от Арии, Мии или кого-нибудь еще, кто мог знать о случившемся.

Впрочем, я не уверена, насколько вообще доверяю Арии. Она меня сдала? И что я буду делать, если да?

Но каким-то чудом Рафаил ни о чем не спрашивает. Не давит. Не допытывается. Пока.

Вместо этого он направляется по гравийной дорожке, петляющей среди розовых кустов. Шагает медленно, обдуманно. В окрестностях Москвы поздняя весна.