Он презрительно фыркает.

— Что дальше? Пригласим русских? Посадим их за наш стол? Он привел сюда эту маленькую русскую девчонку, чтобы она передавала все своей семье? Зуб даю, именно это он и задумал.

— Я предан этой семье.

Я с силой опускаю кулак на стол.

— Она молчала.

Брансон рычит: — И долго ли? Думаешь, она будет держать рот на замке, когда мы у нее на глазах пустим кому-нибудь кровь? Мы не занимаемся сантиментами, Маккарти. Она — проблема. А ты…

Он тычет в меня пальцем.

— Ты мой. Ты Гробовщик. Тебе не позволено играть в семью с гребаным врагом.

— Она не представляет угрозы, — резко отвечаю я.

— Она обуза, — выплевывает он. — А если ты уязвим, то бесполезен для меня.

— Для тебя? — Я поворачиваюсь к отцу. — Ты его слышишь? Ему плевать на тебя. И на эту семью. Для него важен лишь он сам. Его наследие.

Я медленно и ровно вдыхаю носом.

Сохраняю контроль.

— Ты мне лгал, — с горечью произносит отец.

А, к черту.

— Лгал, — признаю я. — Потому что, когда я говорил правду, ты заставлял меня замолчать.

Брансон откидывается назад с улыбкой человека, который уже победил.

Отец поднимается и решительно направляется к двери.

— Мы закончили, Шеймус. Делай, что он говорит.

Дверь с окончательным грохотом захлопывается за ним.

Отец больше не верит ни одному моему слову.

Блядь.

— Хочешь доказать, что по-прежнему предан? — смертельно спокойным голосом спрашивает Брансон. — Есть только один способ.

Я знаю, что сейчас услышу.

Но все равно качаю головой, словно этим смогу его остановить.

— Убей ее.

Сердце бьется о ребра.

— Ты говорил, что предан семье, — продолжает он с мерзкой елейностью. Я ненавижу этого чертова ублюдка. — Говорил, что твой кодекс что-то значит. Докажи.

Я встречаюсь с ним глазами.

— Она мне доверяет, — шепчу я. — Я ее не убью. Она моя жена.

— Она не семья, — безразлично отвечает он.

— Теперь семья.

— Хорошо, — говорит он, поднимаясь и застегивая пиджак. — У тебя один шанс, Маккарти. Один. Сделай так, чтобы она исчезла. Тихо. Без лишней грязи. И все вернется на круги своя.

— Ни хрена не вернется, — рычу я.

Его улыбка становится холодной и жестокой.

— Если не сделаешь этого, ты знаешь, что будет дальше.

Он направляется к двери.

— Ты слышал своего отца. Синдикат раскалывается. Мы этого не допустим.

Его глаза сужаются.

— Сделай это.

Он отворачивается.

Разговор окончен.

Помоги мне Бог.

ГЛАВА 26

ЗОЯ

Я смотрю на календарь в приложении, которое отслеживает мой цикл.

Не беременна.

Сердце тяжело опускается куда-то вниз.

Почему я решила, что все получится в первый же месяц? Что я смогу одним желанием призвать ребенка в этот мир, словно по волшебству, и все аккуратно встанет на свои места. Что этот хаос каким-то образом преобразится во что-то цельное и новое.

Нет.

Так не бывает.

Жизнь не подчиняется мечтам.

Это не сказка.

Но я не плачу. Даже не чувствую, как глаза начинает щипать от слез. Просто сижу на краю кровати и смотрю на телефон, словно это вердикт.

Приговор.

Еще один месяц попыток.

Еще один месяц распустившейся по нитям надежды.

Еще один месяц стараний быть идеальной. Еще один месяц попыток заключить мир с собственным телом, унять боль от ощущения, что меня одновременно слишком много и недостаточно.

Я качаю головой — коротко, горько.

Почти слышу в мыслях сухой, резкий голос Яны:— Перестань пытаться удержать все на себе. Просто отпусти. Все уладится само.

Но я не могу.

Не отпускаю.

Потому что позволила себе надеяться. Всего на один вдох впустила мечту о том, что, возможно… возможно, сумею стать чем-то большим, чем обуза.

Маленькая Зоя, которую все должны были оберегать, защищать и контролировать.

Может быть, на этот раз именно я смогла бы изменить все к лучшему, а не просто подавать чашку чая и горячее печенье.

Может быть, многовековая война между нашими семьями могла закончиться…

На мне.

Я медленно и бесшумно иду в ванную. Чувствую позади Шеймуса.

Беру зубную щетку и начинаю чистить зубы, стараясь не замечать тяжести его присутствия. Но вижу, как его взгляд скользит к моему телефону, к отметке в приложении.

Он замечает.

Маленькую красную каплю.

— У тебя начались месячные?

Я киваю.

Он кивает в ответ, а затем отворачивается.

Вот и все.

Но сильнее всего ранит именно молчание.

Я его разочаровала?

Со вчерашнего дня он отдалился. Стал холодным. Не жестоким, просто… отсутствующим. Почти не прикасался ко мне. А когда я спросила, что случилось, он отказался отвечать.

Мне это не нравится.

Эта неизвестность.

Эта перемена.

Он молча выходит из комнаты, и это ощущается как пощечина. Жжение неудачи разливается внизу живота.

Я не глупая.

Я знаю, что означала бы беременность.

Она стала бы связующей нитью.

Мостом.

Причиной.

Доказала бы, что все это не просто одержимость, безумие и вынужденная близость. Что под всем этим скрывается нечто настоящее, тайное и расцветающее.

А без ребенка… кто я?

Заложница.

Проблема, которую слишком опасно отпускать.

Обременительная слабость.

Но почему тогда он выглядел почти облегченным? Почему его плечи опустились, а челюсть расслабилась, словно с него сняли тяжелую ношу?

Он рад, что я не беременна.

Почему?

Я обхватываю себя руками, ощущая боль.

И иду за ним.

Уже поздний день. Небо окрасилось золотом — тем светом, который цепляется за кожу и заставляет мир казаться слишком резким, слишком ярким. Перед нами широко раскинулись открытые, дикие утесы.

Господи, как же здесь красиво.

И я ненавижу то, насколько сильно полюбила это место.

Из-за него я чувствую себя предательницей. Словно променяла Москву. Словно Ирландия пробралась мне под кожу, а я отреклась от самой себя.

Я ненавижу, что люблю идти рядом с ним, даже когда молчание между нами отягощено всем невысказанным.

Он оглядывается на меня через плечо и протягивает руку.

И я молча ее принимаю.

Мы идем, не разговаривая. Слышен лишь хруст гравия под ботинками и далекие крики чаек над головой.

— Прости меня, маленькая Зоя, — бормочет он. — Моя милая малышка.

Я не спрашиваю, за что он извиняется.

И так знаю.

За отстраненность.

За то, что втянул меня в эту бурю.

За то, что все настолько запутанно и чертовски сложно.

Я чувствую на себе взгляд.

Холодный.

Оценивающий.

Обернувшись, замечаю, как в окне позади нас дергается штора.

Кайла.

Она постоянно наблюдает.

— Я ей не нравлюсь, — тихо говорю я. — Почему?

Он не смотрит на меня.

— Подозреваю, она докладывает Брансону.

Живот скручивает.

— И ты ей позволяешь?

— У меня нет выбора, — резко отвечает он. — Не теперь, когда он вернулся. Повсюду глаза и уши, Зоя. Один неверный вздох — и он обо всем узнает.

— Я не понимаю, — шепчу я. — Почему твой отец тебе не верит, Шеймус? После всего?

— Я был близок, — говорит он, и его глаза затягивают тени. — Так чертовски близок. Он только начал снова мне доверять.

Он высвобождает руку из моей и засовывает обе ладони в карманы пальто.

Отсутствие его прикосновения ранит.

Ощущается как отвержение.

— Когда я забрал тебя… они не поняли. Моя семья не поняла. А возможно, теперь и я сам не понимаю.

Он обрывает себя, качает головой и не заканчивает.

Я хмурюсь.

— Но почему Брансон? Почему именно он?

— Когда я был ребенком, — отвечает Шеймус, — он спас жизнь моему отцу. Заслужил его преданность. А отец хочет верить в более простую правду: что Брансон не представляет угрозы. Что я просто молод и наивен.