Его пальцы крепче обхватывают мои, но это не тюрьма. И впервые он не пытается ответить словами.

Он просто держит меня.

— Мне нужно в душ, — наконец говорит он. — Присоединишься?

ГЛАВА 17

ШЕЙМУС

Я знаю, что наше с Зоей время наедине подходит к концу. Сегодня может оказаться последним днем, когда она принадлежит лишь мне, прежде чем за мной явится семья. Мы живем в долг.

Целый гребаный клан ублюдков пытается столкнуть меня с трона. Но у меня все еще остались верные люди. Настоящие. А ее я даже не пытался спрятать. Мог бы, если бы захотел. Черт, какая-то часть меня до сих пор этого хочет.

Но я хочу заявить права на свою жену. Мне это необходимо.

Я хочу Зою так, как никогда и никого не хотел.

Пора.

Она идет за мной в спальню. На ней почти ничего нет — только футболка и тонкие трусики, — и то, как она без колебаний стягивает их с себя, говорит мне все, что нужно знать.

Не могу поверить, что она моя.

Ее потемневшие глаза полуприкрыты, она смотрит на меня с порога так, словно уже ждет, когда я ее поглощу.

— Иди сюда, — говорю я, подзывая ее пальцем.

Она медленно приближается, опустив ресницы. Идеальная гребаная покорность. Она все, в чем я даже не подозревал, что нуждаюсь. Когда Зоя подходит, я подхватываю ее, и ноги обхватывают мою талию так естественно, словно мы делали это тысячу раз.

— Я так много хочу у тебя спросить, Шеймус, — шепчет она срывающимся голосом.

— Спрашивай о чем угодно, куколка.

Я целую ее в лоб. В висок. В щеку. В подбородок. В плечо.

— Я же сказал, что отвечу на любой вопрос. Что такое, любимая? — бормочу я.

— Те сообщения от моей семьи…

Я замираю.

— Ты будешь перехватывать мои сообщения?

— Ни единого чертова шанса, — рычу я и крепко целую ее прямо в губы. — Я пришел за тобой и забрал с собой, потому что твое место рядом со мной, Зоя. Ты знаешь это не хуже меня, верно?

Она пристально смотрит, словно ждет подвоха.

Но подвоха нет.

— Ты собиралась выйти замуж за какого-то дерьмоголового придурка, который не понял бы, чего ты стоишь, даже если бы твоя ценность со всего размаху врезала ему по яйцам. Ни моя семья, ни твоя никогда бы на это не согласились. Поэтому я все устроил сам.

— Очень яркий образ… — бормочет она, и ее глаза весело блестят.

Я понижаю голос.

— Я это устроил, потому что именно так и поступаю, черт возьми, Зоя. Некоторые меня за это ненавидят. А я, блядь, этим живу.

Я снова наклоняюсь и прижимаюсь губами к ее рту.

— Я хотел тебя. Поэтому забрал. И теперь, когда ты у меня есть, клянусь, что буду заботиться о тебе лучше всех. Отобрать телефон? Нет. Но кое-что другое, любимая…

Я снова целую ее, на краткое мгновение дразню языком, а затем отстраняюсь.

— Возможно, у тебя не будет желаемого личного пространства. Потому что я не выпущу тебя из своего чертова поля зрения.

Она смеется.

— Почему?

Я качаю головой и несу ее с собой в ванную. Все тело ломит, мышцы болят, кожа покрыта потом. Но это не имеет значения.

Не тогда, когда я так ее хочу.

Я включаю душ, разворачиваю Зою и резко шлепаю по ее идеальной, упругой заднице.

— Ты прямо-таки напрашиваешься, чтобы тебе как следует указали твое место, да? — спрашиваю я.

— Укажи мне мое место, — шепчет она в ответ, и ее глаза полуприкрываются в предвкушении. Ей это нравится. Она это обожает. — Да.

Моя милая, порочная девочка.

Я завожу ее под воду, позволяя намокнуть волосам, и начинаю медленно, почти благоговейно ее мыть.

Намыливаю волосы и наблюдаю, как пена стекает по шее, по груди. По ее идеальной, приподнятой груди. Смываю пену, затем беру сосок в рот и провожу по нему зубами. Потом по второму. Она стонет, запрокидывая голову, и я пользуюсь этим, прокладывая поцелуями путь вслед за мыльной водой, стекающей по ее шее.

— Можно мне тоже тебя помыть? Пожалуйста, — просит она, уже касаясь меня руками — жадно и собственнически.

— Расскажи, — бормочет она, проводя пальцами по моей груди, — как именно ты не будешь выпускать меня из виду, Шеймус.

— У тебя не будет телохранителя, Зоя, — отвечаю я. — Я стану твоей тенью, твоим чертовым щитом, твоим мужчиной для всего на свете.

— И что, ты будешь постоянно рядом? — поддразнивает она.

— Теперь это возможно, — произношу я, и мой голос полон мрачного обещания.

Мои руки скользят по изгибу ее задницы, а я могу думать лишь о том, насколько она заслуживает хорошей порки. Я хочу показать ей, каково это — распадаться для меня на части, одну за другой. Ее растили в жесткости. В строгости. Она знает мир Братвы.

Теперь ей предстоит узнать мой.

— А когда ты работаешь? — спрашивает она.

— Возьму тебя с собой.

— А когда путешествуешь?

— Возьму тебя с собой.

Она улыбается.

— А когда мне захочется спокойно пописать?

— Теперь ты просто напрашиваешься на неприятности, — говорю я, хватая ее за задницу и закидывая ее ногу себе на бедро.

Ее руки — эти порочные, прекрасные руки — хватают меня за плечи, грудь, бицепсы, словно она пытается запомнить каждый сантиметр.

Она хватает меня за задницу.

Я стону.

Мне хочется взять ее прямо здесь и сейчас. Но я не стану лишать ее девственности в чертовом душе.

Нет.

Это всего лишь прелюдия. Предварительные ласки. Я хочу растянуть удовольствие.

Поэтому обхватываю ладонями ее прекрасную грудь.

— А теперь тихо, любимая. Помнишь, что я говорил о послушании? Для вопросов еще будет время.

Она стонет, когда я перекатываю ее соски между пальцами.

— Что нужно сказать, Зоя? — бормочу я; угроза и обещание в моем голосе обернуты бархатом.

— Да, сэр, — выдыхает она. — Да, сэр.

Она тает в моих руках, словно мед.

— Запрокинь голову, — приказываю я.

Она подчиняется. Я заканчиваю мыть ей волосы, затем смываю пену. Она делает то же самое для меня, пока мои руки снова исследуют каждый сантиметр ее тела.

И это только начало.

Между бедер она скользкая и такая чертовски тесная, что я едва могу дышать. Я медленно ввожу в нее три пальца и начинаю двигать ими внутрь и наружу, пока ее бедра вздрагивают и содрогаются. С ее губ срывается тихий, отчаянный стон, а я нежно, почти благоговейно прижимаю большой палец к ее клитору. Она снова вскрикивает, и в этом звуке нечто большее, чем просто удовольствие.

Это капитуляция.

Я заставлю ее тело петь для меня. Приучу ее жаждать моего члена, моего рта, моих зубов — каждой темной и опасной части меня.

— Именно этого ты хочешь, Шеймус? Меня? — дрожа, спрашивает она. — Ты уверен?

Ни в чем за всю свою гребаную жизнь я не был уверен сильнее.

Я выключаю воду и выхожу из душа, весь мокрый, пока от нашей кожи клубится пар. Вытираю нас обоих. Заворачиваю ее в толстое полотенце, поднимаю на руки и несу прямо в свою постель, где ей, черт возьми, самое место.

Теперь мы оба чистые. Обнаженные. Открытые. Уязвимые.

Несколько мгновений я просто держу ее в объятиях, а затем укладываю на кровать, словно она самое драгоценное на свете.

— Руки над головой, — приказываю я. — Держи их там, пока я не разрешу пошевелиться. Ага?

— Да, сэр, — шепчет она, не сводя с меня глаз, словно доверяет мне все, чем является.

Она все еще влажная, на кончиках ресниц поблескивают капли воды, как роса на лепестках. Я снова вытираю ее — осторожно, нежно.

Целую каждую каплю одну за другой. Наблюдаю, как под моими прикосновениями опускаются ее ресницы. Она выглядит так, словно видит сон, и я хочу подарить ей именно это ощущение. Будто это лучший сон, от которого она будет молить не пробуждать ее.

Я защищу ее всем, что у меня есть, даже когда все станет жестоко. Даже когда мир за этими стенами обрушится на нас и попытается отнять ее у меня.

Я не позволю причинить ей вред.

— Разведи ноги, жена, — рычу я ей на ухо.