Эшленд не двигается. Не моргает. Просто отступает в сторону, качает головой, словно все это не стоит его усилий, и поворачивается, чтобы уйти.

— Прошу прощения, — произношу я тихо, но твердо.

Он останавливается, оглядывается и полностью разворачивается ко мне. Теперь все смотрят на меня, но я не вздрагиваю. Не краснею. Не запинаюсь.

Стою, словно вросла в пол.

— Вы в последний раз назвали своего Шеймуса Маккарти предателем, — говорю я. — Он предан этой семье больше кого бы то ни было. Скоро вы сами увидите, что ему предназначено сделать. К чему он призван.

Больше я ничего не добавляю.

Не могу.

Я и так уже хожу по самому краю. Но никому не позволю проявлять неуважение к моему мужу.

— Вот как? — спокойно бормочет он, словно бросая мне вызов.

Я оскаливаюсь, с шипением втягивая воздух сквозь зубы.

— О моем муже и своем Боссе ты будешь говорить с уважением.

Бронвин и Кейтлин обмениваются многозначительным взглядом.

Я его замечаю.

Чувствую.

Бронвин широко улыбается. Кейтлин, как всегда невозмутимая, доливает себе чай. Эшленд выдыхает, словно тяжесть, повисшая в комнате, стала для него невыносимой, и уходит. Кайла следует за ним по пятам.

Хорошо.

Пусть уходят.

Я выпускаю задержанный воздух.

— Садись, дорогая, — ласково говорит Кейтлин, постукивая по столу, словно подзывает кошку к себе на колени. — Ты хорошо справилась. Как и мой сын, — продолжает она с улыбкой. — Давай решим, что приготовить на ужин.

В комнате густо и сладко пахнет гвоздикой и сахаром. Этот уютный аромат заставляет меня болезненно вспомнить о доме. Чайник снова выпускает пар, а Кейтлин двигается так, словно проделывала все это тысячу раз… потому что так и есть. Она наливает две чашки, будто мы всего лишь две женщины, встретившиеся поболтать после позднего завтрака.

— Тебе с сахаром, Зоя? Или ты из тех пуристов, которым нравится горечь в чашке?

Я моргаю, а затем улыбаюсь.

Не улыбнуться невозможно.

— Две ложки сахара, пожалуйста. Я не пурист. И без молока.

— Хорошая девочка, — говорит она с гордостью. — Я и сыновей такими воспитала, знаешь ли: достаточно сладкими, чтобы убить, и достаточно крепкими, чтобы обжечь.

Она ставит передо мной чашку, а затем пододвигает жестяную коробку с печеньем, словно преподносит дар.

— Давай, попробуй песочное. Оно покупное, но притворимся, будто я изнемогала над ним в этой адской жаре. Я люблю эту кухню, но иногда здесь все, черт возьми, превращается в духовку.

Кухня потрясающая, но жаркая: дерево теплых оттенков, столешницы из черного мрамора и подвешенные медные кастрюли.

Я беру песочное печенье. Вкусное, хотя и не настолько, как пропитанные медом печенья, которые мы с Родионом готовили дома, или воздушные слоеные шедевры Ани.

— Ты готовишь? — спрашивает она, склонив голову набок.

Бриллиант на ее кольце ловит свет. Я опускаю взгляд на свою руку, украшенную лишь тонким золотым обручальным кольцом.

Я еще не привыкла к его присутствию.

— Да, — отвечаю я тише. — И пеку тоже. Мой брат больше всего любит медовик. Дома он стал чем-то вроде моего фирменного блюда.

— Правда? — Ее глаза загораются привычной заинтересованностью. — Боже, я бы с удовольствием попробовала медовик. Не могу сказать, что когда-либо его ела, но очень хочется. Обязательно пустим тебя на кухню.

Она слегка откидывается назад и понижает голос.

— У нас была повариха. Но она ушла. Ее мужу предложили работу слишком далеко отсюда. Им пришло время уехать.

Она ненадолго умолкает.

— Она проработала у нас тридцать лет.

Тридцать лет.

Дольше, чем я живу.

Грудь сжимается.

— Наверное, она знала Шеймуса почти всю его жизнь. Когда я его увижу? — спрашиваю я, стараясь скрыть дрожь в голосе.

Во взгляде Кейтлин что-то мелькает. Она помешивает почти пустую чашку, словно пытается выиграть время.

— Скоро, милая. Нам пришлось через многое пройти.

— Я понимаю, — отвечаю я, кивая, хотя ее слова выбивают воздух из моих легких. — Но сколько может длиться один разговор?

Она медленно выдыхает.

— Ох, ты бы удивилась. Твой брак с моим сыном поднял огромный переполох.

Она встречается со мной глазами.

И в этот миг я впервые вижу ее по-настоящему.

Силу, скрывающуюся за мягкостью.

Бурю, которую она удерживает.

— Позволь всему немного улечься, Зоя, — ласково говорит она. — Мы еще узнаем тебя получше.

Она наклоняется вперед.

— Обещаю, рядом со мной ты в безопасности. Но держись поближе к моему сыну, хорошо, любимая?

И все же я невольно задаюсь вопросом: А рядом с кем-нибудь еще я в безопасности?

ГЛАВА 21

ШЕЙМУС

Я стою во внутреннем дворе. Полуденное солнце пробивается между древними камнями, золотые лучи рассекают тишину. Отец привел меня не в кабинет. Он вывел меня наружу, словно я какое-то подношение.

Мои кулаки сжимаются, потому что все это слишком напоминает другое время. Другую версию меня много лет назад, стоящую перед отцом после какого-нибудь идиотского поступка.

Чертовски идиотского.

Я угнал его гоночную машину. Отправился покататься, как самоуверенный маленький ублюдок. Возможно, мне бы все сошло с рук, если бы я не забыл смыть грязь с колес.

А потом стало еще хуже: разъяренный из-за враждующей банды и опьяненный собственным безрассудством, я угнал и одну из их машин.

Одна ошибка легла поверх другой.

Но это? То, что я сделал сейчас?

Не подростковый порыв.

Нет.

Это было хладнокровно.

Преднамеренно.

Это была война.

Я забрал Зою Копылову и убил ее жениха.

Протащил хаос через наши ворота и высадил посреди сада.

Голос отца рассекает тишину.

— Ты нарушил гребаный кодекс, Шеймус. О чем ты, блядь, думал?

Он дрожит от ярости, горя и тяжести предательства.

— Ты забрал ее. Прикоснулся к ней. Выбрал ее.

Пауза.

Вдох.

— Копылову.

Я сохраняю лицо неподвижным, непроницаемым, хотя грудь раскалывается надвое.

— Она не враг.

Его глаза вспыхивают.

— Вот как? Тогда враг — ты.

Слова ударяют, словно молоток судьи.

Окончательный приговор.

— Из-за тебя этот синдикат разваливается на части. Из-за всего этого. Ты спишь — в буквальном смысле спишь — с врагом.

Он вскидывает руку и начинает расхаживать, как всегда, когда балансирует на грани потери контроля. Голос становится громче.

— Наша семья вот-вот рухнет. Из-за этого меня могут изгнать. Убить.

— Мне нужно, чтобы ты мне доверился, — говорю я.

Слова не дрожат.

Они вибрируют от угрозы.

От убежденности и правды.

Перед глазами вспыхивает кабинет: пыльные книги, потрескавшаяся кожа, запах застоявшегося сигарного дыма. Я вспоминаю, каково это — когда тебя называют безрассудным.

Когда наказывают.

Но я больше не тот мальчишка.

— Я уже говорил и повторю снова. Твой друг, твой любимчик Брэнсон? Он гребаный предатель.

Мои слова — заряженный пистолет.

Его челюсть напрягается, взгляд впивается в мой.

— Ты уже это говорил, — выплевывает он. — Ты не знаешь, насколько он предан. Не знаешь, что он сделал для этой семьи.

— Тогда почему я не знаю? — спрашиваю я, пожав одним плечом. — Почему меня, человека, который должен унаследовать этот трон, держали в неведении?

Он презрительно фыркает.

— Ревность, — говорит он, указывая на меня пальцем, словно накладывает проклятие. — Вот что тобой движет.

Но это неправда.

Я медленно качаю головой.

— Нет. Ирландский синдикат раскалывается не потому, что я женился на Копыловой. Он раскалывается из-за Брэнсона.

Но отец этого не видит.

Пока нет.

Возможно, не увидит никогда.

Потому что Брэнсон появился, когда я был слишком молод. Слишком импульсивен.

И с тех пор отец ни разу не усомнился в нем.