— Зоя.

Его низкий голос звучит предупреждением.

— Почему они меня ненавидят? — шепчу я.

— Ты знаешь почему, — отвечает он. — Тебе не следует здесь находиться.

С меня достаточно этой холодности.

— Я не уйду.

Он подходит ближе.

Но холод в воздухе меняется, превращается во что-то другое.

Он исходит от Шеймуса.

Живет в его глазах.

Пустых.

Закрытых.

Мертвых.

— Ты меня ослушалась, — говорит он.

Его пальцы крепко сжимают мою руку.

Мне больно.

И он ведет меня к ним.

К Брансону.

К Эшленду.

Какого черта он делает?

— Я велел тебе вернуться в дом, — говорит он. — Ты ослушалась. Поэтому я могу наказать тебя прямо здесь.

Это не то, что было раньше.

Это не игра.

Это не он.

— Шеймус, — умоляю я. — Нет, ты не можешь…

Он не останавливается.

— Ты и правда думала, что все это только ради тебя? Что можешь делать все, что захочешь?

Он ждет ответа.

Но я не могу.

Я застыла.

Не способна говорить.

— Ты знаешь, зачем оказалась здесь, — резко произносит он. — Ты была удобной.

Его губы кривятся, но он не смотрит мне в глаза.

— Ты мне больше не нужна, Зоя. Ты даже ребенка мне дать не способна.

Слова ударяют словно кулак.

Я судорожно вдыхаю.

— Шеймус… ты лжешь. Это не ты. Что ты делаешь?

Он подходит ближе.

Понижает голос.

— Нет, Зоя. Это я. Просто ты влюбилась в фантазию. В того, кем хотела меня видеть.

— Зачем ты это говоришь? — шепчу я. — Шеймус…

И тут вспоминаю его слова.

Доверься мне.

Что бы ни случилось.

Но я не могу.

Не могу.

— Все кончено, — говорит он. — Я должен выбрать преданность своей семье.

— Что? — Мой голос срывается. — Что ты…

Мы уже стоим на самом краю утеса. Ветер воет. Мои ноги скользят по мокрому камню.

— Ты больше не нужна своей семье, — говорит он, наклоняясь ко мне. — Ты их предала.

Его дыхание касается моей щеки.

— И мне ты тоже больше не нужна. Я использовал тебя, чтобы подобраться к ним. Теперь, когда у меня есть доступ, все кончено. Я Маккарти… и преданность крови для меня превыше всего. Неважно, чем ты считала весь этот фарс. Неважно, чего хотела и что ко мне чувствовала.

Затем его руки ложатся мне на плечи.

И внезапно я балансирую на самом краю.

Моргаю, пытаясь пробудиться от этого кошмарного сна, но все реально.

И происходит слишком быстро.

На одно безумное мгновение, когда он наклоняется ко мне, я думаю, что сейчас он меня поцелует. Что все это лишь кошмар, что я моргну и проснусь.

Что он попросит прощения.

Но он не просит.

Он толкает меня.

Мир проносится мимо, пока я лечу вниз.

Небо, море и крики сливаются воедино.

Ледяная пасть темного Ирландского моря поглощает меня целиком.

ГЛАВА 27

ШЕЙМУС

Мои руки дрожат, но я этого не показываю. Стою на краю утеса и клянусь гребаным Христом: до конца жизни буду слышать ее крик, поглощенный ветром и водой. Этот звук навсегда высечен внутри меня — ее ломающийся голос, когда под ней разверзлось море.

Ветер кусает обнаженные руки. На ней было короткое платье, которое я сам для нее выбрал.

Нарочно свободное и легкое.

Море разбивается о скалы внизу, словно оплакивает ее, но я не смотрю.

Не могу.

Вместо этого поворачиваюсь к своим людям.

К Брансону.

Сердце подступило к горлу и бьется так громко, что вот-вот расколет мои гребаные ребра.

— Теперь ты доволен? — выплевываю я с ядом в голосе. — Гребаный предатель.

Он не вздрагивает.

Не моргает.

Только улыбается — холодно и жестоко.

Когда-то я равнялся на Брансона. Он был для меня почти героем. Лучший друг отца. Преданный нашей семье. Влиятельный. Сильный и беспощадный.

Мужчина, которого следует бояться.

За которым нужно идти.

Но теперь…

— Не думал, что у тебя хватит духу, — бормочет он.

Он отворачивается, словно уже заскучал, и обращается к Эшленду.

— Найди тело. Мне нужны доказательства, что ее больше нет. Позвони, когда найдешь, — добавляет он так, словно говорит о разбитой вазе, а не о человеке.

Эшленд кивает. В его глазах что-то вспыхивает — почти злорадство. Я не встречаюсь с ним взглядом, не хочу ничем себя выдать.

— Да, сэр, — отвечает он и направляется к узким каменным ступеням, высеченным в склоне утеса и ведущим на каменистый пляж.

Море поднимается. Скоро прилив смоет все следы. С каждой тянущейся минутой вода приближается к высшей точке.

Соленый ветер щиплет глаза, но я не вытираю их. Не произношу ни слова, пока жду звонка Эшленда.

Просто стою.

Неподвижный.

Оцепеневший.

Пока не звонит телефон.

Брансон включает громкую связь и смотрит на меня так, словно годами ждал этого представления.

Я поворачиваюсь, дыхание застревает в горле.

Из динамика доносится ясный, холодный голос Эшленда: — Я ее нашел. Пульса нет. Похоже, она сломала шею.

Пауза.

— Ее больше нет.

Я закрываю глаза. Даже эти слова пронзают меня ослепительно яркой болью.

Брансон улыбается.

— Отличная работа, Шеймус, — тихо говорит он, словно гордится мной. — Пойдем расскажем твоему отцу.

Мы направляемся к дому, а мой желудок скручивается и бурлит. Кажется, меня сейчас вырвет, но я не тянусь за телефоном.

Вообще ничего не делаю.

Просто иду.

Кайла стоит у входной двери. Ее лицо бледное и потрясенное, рот приоткрыт от неверия.

— Шеймус, что ты сделал? Что ты натворил?

За ней стоит мать, прижав ладонь ко рту, словно увидела чудовище.

Блядь.

Она смотрит на меня так, будто я утопил целую корзину гребаных щенков.

— Шеймус, — шепчет она, широко распахнув глаза.

— Я не хочу ничего слышать, — говорю я, стиснув челюсть. — Мне пришлось доказать свою преданность. Вы это знаете.

Я полностью поворачиваюсь к ним обеим.

— Я сделал это ради вас. Чтобы защитить вас. Все это — всегда ради вас.

— Я никогда тебя об этом не просила, — шепчет мать.

На последних словах ее голос срывается.

— Она…?

— Ее больше нет, — отвечаю я, снова отворачиваясь.

Это единственный ответ, который я могу дать.

Брансон идет как победитель.

Торжествующий.

Самодовольный.

Отец ждет в своем кабинете. Когда мы входим, он удивленно поднимает голову.

— Что случилось?

— Он это сделал, — говорит Брансон и хлопает меня по плечу, словно я мальчишка, который только что лишился девственности. — Только Шеймус способен убить человека и все равно устроить из этого представление, ага? Столкнул ее прямо с гребаного утеса.

Отец моргает и пристально смотрит на меня.

— Ты столкнул Зою с утеса, сын? Убил собственную жену?

— Ты, блядь, сам велел мне выполнить приказ Брансона, — рычу я.

В груди вспыхивает ярость.

Я никогда ему этого не прощу.

Никогда.

Я отворачиваюсь и падаю в ближайшее кресло.

— У вас есть подтверждение? — бесцветным голосом спрашивает отец.

Голос пустой.

Глаза широко распахнуты.

Он жалеет о своем приказе?

Брансон кивает.

— Эш сам осмотрел тело. Сказал, что пульса нет. Она мертва.

— Кто еще это видел? — настаивает отец.

— Я. Эшленд, — отвечает Брансон. — Кейтлин и Кайла тоже видели из окна.

— Иисусе, — бормочет отец, проводя рукой по лицу.

Он думает не о Зое.

Не по-настоящему.

Он думает о моей матери.

О последствиях для нее.

Она видела, как он совершал страшные, жестокие поступки, и всегда его прощала.

Но это?

Простит ли она такое?

Я ненавижу все это. Всю гребаную жизнь я пытался заставить его гордиться мной.

Сделать счастливым.

И он был хорошим отцом — на свой холодный, жестокий лад.

Преданным.

Сильным.

Храбрым.