Мне больно слышать, как он называет себя молодым.

Он почти на целое поколение старше меня.

— Но разве твой отец не был твоего возраста, когда занял трон?

— Ага, — отвечает он. — Потому что его отец умер.

Его взгляд устремляется к волнам.

— А я почти получил трон. Почти заслужил его доверие. Но затем Брансон показал доказательства — тебя и меня. Москву. Наши тайные встречи. И в одно мгновение я потерял каждую каплю доверия, которую сумел заслужить.

— О боже, — выдыхаю я, качая головой. — Давай уедем. Пожалуйста, Шеймус. Мы все еще можем сбежать.

Я думаю об этом уже несколько дней.

Одержимо.

Шепчу в темноту, когда он спит рядом.

— Мы можем уехать сегодня ночью, — говорю я. — Сесть в машину и ехать не останавливаясь. Исчезнуть. Нам ничего этого не нужно. Мы могли бы стать никем, жить без имен. Просто… быть свободными.

Он останавливается и медленно поворачивается ко мне.

— Куда бежать, Зоя?

— Куда угодно.

— Нет такого места, где он меня не найдет, — говорит Шеймус. — Ты не понимаешь.

— Понимаю.

— Нет, — обрывает он меня. — Если я уйду сейчас, то отдам ему каждого, кто когда-либо следовал за мной. Отдам братьев и сестер. Отца. Всех. Этому предателю.

Его челюсть сжимается.

— Если я сбегу, все будет кончено.

Он вздыхает.

— Прости.

И я знаю, что он говорит искренне.

— Хотел бы я, чтобы мы могли, — произносит он, снова переплетая наши пальцы.

Мы идем, пока не достигаем края утеса. Обрыв крутой, а море внизу дикое и бескрайнее.

Тысяча оттенков синего, зеленого и черного.

Он садится. Я устраиваюсь рядом, подтянув колени к груди. Ветер хватает мои волосы и спутывает их, но мне все равно.

— Здесь прекрасно, — говорю я почти благоговейно.

Он достает из пальто бутылку «Гиннесса» и протягивает мне.

— Ага. Хочешь выпить?

Я выгибаю бровь.

— Сейчас?

Он подмигивает, но за этим жестом скрывается печаль.

— Он не подмешан, малышка.

Я фыркаю. Затем делаю глоток… и морщусь.

Он тихо смеется.

— Слишком крепкое?

— Нет, — отвечаю я. — Меня вырастили на водке.

Он криво улыбается.

— Справедливо.

Молчание растягивается, но теперь оно кажется немного мягче.

— Ты когда-нибудь плаваешь там внизу? — спрашиваю я.

— Ага. Даже в это время года. Вода холодная, но прозрачная. Потрясающая.

— А с утеса прыгал?

— Когда мы были мальчишками. Отец чуть нас не убил, когда узнал. Но там глубоко. Если знаешь как, можно прыгнуть.

— Я тоже раньше плавала, — говорю я. — Дома. Возле нашей дачи было озеро. Я тайком выходила перед рассветом и ныряла, пока весь мир еще спал.

— Разумеется, — поддразнивает он. — Маленькая паршивка.

Я смеюсь.

— Как и твой отец, Рафаил был не слишком доволен, когда узнал.

Его лицо смягчается.

И на мгновение в глазах появляется нечто, чему я не могу дать названия.

— Я обожала это, — шепчу я. — Быть под водой. В тишине. Двигаться, ни о чем не думая. Там я чувствовала себя свободной. Словно могла стать кем угодно. Я представляла себя русалкой.

— Ты до сих пор плаваешь? — спрашивает он.

Я киваю.

— Не так часто, как в детстве, но умею.

Он смотрит на воду, словно она шепчет ему нечто, чего я не способна услышать.

— Я снова пыталась связаться с семьей, — тихо говорю я. — Они не ответили.

Я вижу, как напрягаются его плечи.

— Даже Родион, — добавляю я. — Ни единого слова.

— Они думают, что тебя удерживают здесь против воли, любимая, — мягко объясняет он.

Я смотрю на него, чувствуя, как сжимается грудь.

— Почему мне никто никогда не верит? — шепчу я. — Так тяжело… быть самой младшей.

Он вздыхает.

— Быть старшим тоже тяжело.

Я отворачиваюсь, но его голос следует за мной: — Потому что ты всегда миротворец, Зоя, — ласково говорит он.

А затем еще тише: — Они считают, что ты по-прежнему хорошая девочка, которая пытается все исправить.

— Господи, я знаю, но я не такая и ничего не могу исправить.

Я сглатываю.

— Только что я злилась на себя из-за того, что не беременна. Можешь себе представить? — Я качаю головой. — Злиться на себя из-за подобного. Словно дети — детали пазла, которыми можно заполнить пустоту.

— Это не так, — бормочет он. — Не будь к себе настолько строга.

Я сглатываю и прислоняюсь к нему. Нас окутывает тишина. Он пьет, а я отказываюсь. Шеймус обнимает меня одной рукой, а когда я вздрагиваю от холода, ничего не говорит — просто снимает куртку и накидывает мне на плечи.

Она теплая.

Пахнет им.

— Я лишь хочу, чтобы все поняли. Выслушали.

— Все намного сложнее, правда, любимая? — говорит он. — Гораздо сложнее. Прости, что ты оказалась в самом центре всего этого. Но я не жалею, что женился на тебе. Черт возьми, не жалею.

Я поворачиваюсь и встречаюсь с ним глазами. Его синие глаза горят, щеки раскраснелись от жара и душевной боли.

— Я тоже не жалею, — искренне отвечаю я.

Он обхватывает мою щеку ладонью.

— Ты моя хорошая девочка, — говорит он. — И никто этого не отнимет. Ты меня понимаешь?

Я киваю, чувствуя, как сжимается горло.

— Послушай меня, малышка. Что бы ни случилось, что бы ни произошло, ты должна мне доверять. Должна знать, что я тебя люблю. Понимаешь?

— Да, — отвечаю я, сбиваясь с дыхания. — Да, понимаю.

Я тянусь к нему.

— И я люблю тебя, Шеймус. Пожалуйста… расскажи, что будет дальше.

— Хотел бы я, — шепчет он.

— Ты причинишь мне боль? — тихо спрашиваю я.

Он колеблется.

— Боюсь, теперь, когда Брансон здесь, даже у скал появились глаза и уши. Он попытается меня убить, понимаешь?

— Что?

— Он обставит все как несчастный случай, — веско произносит Шеймус. — Он именно так работает. Не посмеет убить меня открыто. Отец никогда его не простит. Но несчастный случай? Такое он может устроить.

— Что ты будешь делать?

— У меня есть план, — тихо отвечает он. — Как я и говорил, ты должна мне довериться. Сможешь?

— Хорошо, — шепчу я. — Я тебе доверяю. Давай вернемся. Уже поздно.

Он целует меня в щеку.

— Мне нравится это платье на тебе, любимая.

Я улыбаюсь.

— Тебе нравится все, что ты сам для меня выбираешь?

Он пожимает плечами, хотя глаза остаются печальными.

— Что тут сказать?

Он дергает меня за прядь волос.

— У меня хороший вкус.

Семья уже сидит за поздним ужином. Шеймус отодвигает для меня стул, даже не взглянув. Мы едим молча. Я почти не чувствую вкуса еды.

Кейтлин пытается заговорить, хоть как-то оживить тишину, но в конце концов сдается.

Шеймус на меня не смотрит.

Он стал холодным, словно камень. Мужчина, который обнимал меня на улице и просил ему довериться, кажется плодом моего воображения.

Он убирает посуду как машина.

Я иду за ним.

— Что случилось? — спрашиваю я.

Его челюсть дергается.

— Думаю, тебе следует подняться наверх, Зоя. Ложись спать. Я не хочу сейчас разговаривать.

Я моргаю.

Что?

Я медлю, смотрю на него, надеясь, что хоть что-нибудь внутри смягчится.

Наконец поднимаюсь наверх.

В груди все завязано узлом.

Я пытаюсь читать, но не могу сосредоточиться. И все же не ложусь. Блуждаю по дому, а затем выскальзываю через заднюю дверь.

Морской воздух обжигает холодом.

Снаружи утес скользкий от соли и брызг. Внизу зияет черный, бескрайний океан.

И тут я вижу их.

Брансон стоит на краю.

Рядом Эшленд.

Шеймуса нет.

— Эй, ты! — рявкает Брансон. — Что ты делаешь здесь одна? Муж знает?

Я не отвечаю.

Голос Эшленда щелкает, словно хлыст: — Отвечай, когда с тобой разговаривают, малышка. И не смей, блядь, уходить.

Позади раздаются тяжелые шаги.

Шеймус.

Ему достаточно одного взгляда, чтобы оценить происходящее. Затем он смотрит на Брансона и Эша. Заходящее солнце отбрасывает тени на его лицо.