Паника впивается когтями в мою грудь.

Блядь.

Дерьмо.

Блядь.

Зачем я это сделала? Зачем захотела остаться одна? Зачем мне понадобилось уходить от братьев? Зачем вообще было кому-то что-то доказывать?

Я не закричу. Не могу поддаться панике. Гордость не позволит. Но я загнана в угол. Беззащитна. А этот мужчина слишком близко.

— Иди сюда, — тихо произносит он низким, скользким голосом. — Не бойся. Я позабочусь, чтобы тебе понравилось.

— Я сказала нет, — огрызаюсь я, на этот раз громче и яснее.

Черт возьми, я Зоя Копылова и умела стрелять из пистолета еще до того, как большинство моих ровесников научились водить машину. Почему я не догадалась взять оружие? У нас дома найти его не сложнее, чем пару туфель.

Его лицо искажает злость, и он выпускает мой телефон из руки. Тот с силой ударяется о землю, и я морщусь.

— Да поцелуй ты меня, блядь, — рычит он и толкает меня спиной к двери.

Братья обучили меня самообороне. Научили стрелять. Но сейчас все уроки разом вылетают из головы. Сознание пустеет. Я могла бы вырваться, но без оружия, телефона и малейшего представления о том, где нахожусь…

Он хватает меня за подбородок и снова толкает, когда чей-то голос рассекает воздух: — А теперь, блядь, оставь ее в покое.

Голос доносится из-за наших спин. Густой ирландский акцент. Холодный. Опасный.

— Сделаешь, как я говорю, прежде чем я досчитаю до трех, или я перережу твое долбаное горло. Попробуй меня проверить. Я слишком давно этого не делал.

Держащий меня мужчина вздрагивает и резко оборачивается.

— Ты еще, блядь, кто такой?

Незнакомец выходит на свет. Лет двадцать восемь, возможно, чуть за тридцать. Как минимум на десять-двенадцать лет старше меня. Высокий. Неподвижный. От него исходят сила и спокойствие — как от бури, которая вот-вот разразится.

Даже в тусклом лунном свете его голубые глаза сверкают, словно ограненные сапфиры. Челюсть покрывает вечерняя щетина, а одну бровь пересекает шрам. Татуировка вьется по ключице и исчезает под рубашкой.

Мужчина, наблюдавший за мной в баре. Он пошел за нами?

Его подослал Рафаил?

Незнакомец делает шаг вперед и упирает руки в бока. Широкие, крепкие, умелые руки.

Я сглатываю.

— Ты слышал, что я сказал, — негромко произносит он с тем же акцентом, а затем шумно выдыхает. — Я не повторяю дважды. Я и так потратил остатки своего скудного терпения.

В его присутствии ощущается тяжесть, спокойная уверенность человека, привыкшего к тому, что его узнают. Ему подчиняются. Его даже боятся.

Он не просто наблюдал.

Он ждал.

Когда мужчина не отступает достаточно быстро, ирландец атакует молниеносно. Хватает его за ворот и наносит один точный, сокрушительный удар. Затем рычит какое-то слово — кажется, на гэльском.

— Не знаю, как у вас, русских, принято решать такие вопросы, — холодно говорит он. — Но там, откуда я родом, мы не целуем женщину, которая сказала нет.

Он стискивает ворот парня и с силой впечатал его в стену. Я вздрагиваю.

— Так ты оставишь бедную девушку в покое или мне придется преподать тебе урок?

Он не повышает голоса, но его слова рассекают воздух.

— Не лезь не в свое дело.

Грохот.

Удар в челюсть. Еще один — в живот. Следующий — в висок. Мерзавец оседает на колени.

Ирландец возвышается над ним. Костяшки испачканы кровью, но ни один волос не выбился из прически. Он хмурится, словно смотрит на выброшенный на тротуар мусор. И даже не запыхался.

— Ага, вот видишь, — с пугающим спокойствием говорит он. — Возможность сделать другой выбор ты уже упустил. Вали отсюда нахрен, пока я тебя не прикончил.

Я не могу дышать. Грудь сдавило, ноги не двигаются. Мои братья отреагировали бы точно так же. Слово в слово, движение в движение. А потом избили бы мерзавца до неузнаваемости.

Никто не смеет трогать женщину из семьи Копыловых.

Но все это… ощущается совсем иначе, чем если бы справедливость вершили и защищали меня мои братья.

Мерзавец с трудом поднимается на ноги и убегает. Разумный выбор.

Ирландец поворачивается ко мне.

Его голос смягчается, голубые глаза поблескивают.

— Ты в порядке, малышка?

Малышка. М-м-м. Мне нравится.

Я сглатываю и киваю.

— Ты не обязан был меня спасать, — шепчу я.

Он улыбается, и на его щеке появляется ямочка. Боже мой, до чего же он горячий. И совершенно точно ирландец. Румяные щеки, темно-каштановые кудри у ушей. Эти яркие, пугающе голубые глаза.

От чего-то в них у меня скручивает живот.

— Значит, я зря сюда пришел, а? — произносит он с кривой усмешкой. — Надо было хотя бы выпить этот дурацкий чертов «Гиннесс».

Затем он тянется к моей руке.

Я вздрагиваю, но его прикосновение оказывается нежным. Успокаивающим. Шершавая ладонь накрывает мою, и ее тепло внушает странное чувство безопасности.

Не говоря ни слова, он поднимает мою руку и целует костяшки пальцев.

Старомодно. Завораживающе.

— Спасибо, — шепчу я, чувствуя, как колотится сердце.

— А теперь, малышка, — говорит он, понижая голос, — я не знаю, зачем ты здесь, но что-то подсказывает мне: тебе здесь быть не следует, а?

Он наклоняется и поднимает мой телефон. Каким-то чудом тот остался цел.

Ирландец что-то вводит на экране.

— Это мой номер, — объясняет он. — Я еще какое-то время буду поблизости. Я не здешний, знаешь ли. Из Ирландии. Но пока возвращаться не собираюсь.

Он протягивает мне телефон, показывая экран.

— Попадешь в беду — звони по этому номеру. Поняла?

Почему он меня защищает? Почему ему не все равно?

Я киваю.

— Хорошо, — шепчу я.

Он одаривает меня улыбкой — ослепительной и сокрушительной. У меня внутри все тает.

— Хорошая девочка, — мягко произносит он. — Вот так.

Затем наклоняется и поддевает пальцем мой подбородок.

— А теперь возвращайся внутрь. Найди того, с кем пришла. Иди домой, где безопасно, хорошо?

Я снова киваю и с трудом сглатываю.

Безопасно.

Забавное слово из его уст.

Потому что каким-то образом я знаю…

Никогда в жизни я еще не была в такой опасности.

ГЛАВА 2

ШЕЙМУС

Она милая. Невинная.

А я с милыми и невинными не связываюсь. Никогда не связывался.

Не знаю, что, черт возьми, в ней такого и почему она настолько глубоко проникла мне под кожу, но это случилось. Я не могу выбросить эту милую хорошенькую малышку из своей долбаной головы.

Стоит закрыть глаза, и я вижу ее лицо. Эти широко распахнутые темно-голубые глаза. Легкую россыпь веснушек на носу, из-за которой она кажется явившейся из сказки. Чистой. Нетронутой. Драгоценной.

И то, как она смотрела на меня… В ее взгляде было не просто любопытство, а нечто другое. Будто… я был для нее героем? Ее глаза не отрывались от моих после того, как я спас ее от ублюдка, решившего, что может загнать ее в угол. Что может завладеть ею.

Вот же черт.

Нет.

Да чтоб вся моя долбаная жизнь к чертям провалилась. Потому что у меня нет времени на таких девушек, как она. Особенно на миленьких наивных русских.

Таких девушек надо защищать. Оберегать. Заботиться о них.

Лелеять.

А это не моя работа.

В моей жизни для такого нет места. Нет времени. Нет гребаных сил.

Не сейчас. Никогда.

Поэтому я ухожу.

Убеждаюсь, что она в безопасности, укрыта словно хрупкая вещица за стеклом. Говорю себе, что больше никогда ее не увижу.

Но потом я замечаю маленькую татуировку на ее плече — предупреждение, к которому следовало прислушаться. Она должна была заставить меня бежать. Велеть держаться подальше.

Вместо этого татуировка показалась мне клеймом.

Словно она уже принадлежала мне.

Я точно запомнил, где мы встретились. Засек время, невольно отложив его в памяти.

Четверг, восемь вечера, бар «Волк и Луна».

Уже достаточно поздно, чтобы нам никто не мешал. Достаточно тихо, чтобы никто ничего не заподозрил. До выходных оставалось ровно столько времени, чтобы встреча не привлекла внимания. Ни у кого не было причин следить особенно пристально.