Мне следовало вернуться в Ирландию.

Но я убеждаю себя, что в России еще осталась работа. Незавершенные дела. Семья Копыловых нас поимела, и я здесь, чтобы проследить: больше этого не случится.

Поэтому я прихожу. В следующий четверг. Ровно в восемь. Возвращаюсь туда же.

Бросаю вселенной молчаливый вызов.

Не подпускай ее ко мне. Убереги ее.

А глупая, безрассудная часть меня надеется, что она вернется.

Боже, пусть она не приходит. Надеюсь, у нее хватит ума. Что она послушается и будет держаться как можно дальше от меня и от всего, что я несу с собой.

Но этот образ… Ее сладкое, соблазнительное тело. Ямочка на щеке, когда она улыбается. Мягкие розовые губы, словно созданные для того, чтобы нашептывать тайны в темноте.

Она девственница?

Была ли она когда-нибудь с мужчиной?

Не с мальчишкой. С мужчиной.

Она вообще знает разницу?

Я мог бы показать ей.

Я стискиваю челюсти, закрываю глаза и вполголоса ругаюсь.

Твою мать.

Я не могу. Не стану.

И тут появляется она.

Словно я призвал ее своими мыслями.

Мой маленький ангел — широко распахнутые глаза, любопытный взгляд. Она встречается со мной глазами через весь зал, и мое дыхание, мать его, замирает.

Ей не следует здесь находиться.

Я велел ей не возвращаться.

Предупреждающе сужаю глаза.

Она должна была послушаться. Должна была понимать.

Но она не выглядит пристыженной. Не выглядит испуганной.

Она выглядит… дерзкой.

Ее упрямый маленький подбородок вызывающе вздергивается, и меня пронзает что-то острое, наэлектризованное.

Я сгибаю палец, подзывая ее к себе. Приказ. Простой и ясный.

Послушается ли она?

Боже, если послушается…

И конечно же, она что-то шепчет своей бесполезной долбаной подружке, поднимается и пересекает короткое, опасное расстояние между нами.

— Я велел тебе сюда не возвращаться, — говорю я.

Голос едва громче шепота, но звучит как угроза.

Каждое слово, обращенное к ней, ощущается как прелюдия. Как дразнящее обещание. Как искушение.

И мне не следует этого делать.

Я знаю.

— Я велел тебе, — повторяю я.

— А я говорю тебе, — отвечает она с улыбкой, — что ты мной не командуешь.

Ох. Смелая малышка, да?

Но глаза ее выдают. В них что-то мелькает. Возможно, неуверенность?

Желание — определенно.

Безмолвная, невысказанная мысль: Я хочу, чтобы командовал.

Ага, милая малышка. В этом мы с тобой заодно.

— Ты больше не попадала в неприятности? — спрашиваю я, теперь уже мягче.

Я отодвигаю для нее соседний стул. Она молча опускается на него — напряженная, но нетерпеливая.

— Да, — отвечает она.

Но это больше похоже на вопрос, чем на ответ. В ее голосе звучит сомнение, и мои брови сходятся на переносице.

— Почему мне кажется, что ты врешь?

Я наклоняюсь ближе.

Киваю официантке, чтобы принесла выпивку.

И тут меня осеняет.

Черт, а ей вообще можно пить?

— Сколько тебе лет?

— Двадцать два, — слишком поспешно отвечает она, словно репетировала эту фразу.

Маленькая лгунья.

Я тихо рычу: — Ага. Попробуй еще раз.

Она моргает.

— Двадцать?

Возможно, и это ложь. Но я решаю, что такого ответа достаточно. Едва-едва. Ей уже можно пить. Она достаточно взрослая и для кое-чего еще, но все же…

Она на двенадцать лет младше меня.

К счастью это или к несчастью? Как там считается?

— У тебя есть опекун? — спрашиваю я.

Она хмурится.

— Опекун? И что это должно означать? Скажи, что это что-то ирландское, а не шовинистическое.

Я слегка откидываюсь назад.

— Опекун. Тот, кто за тобой присматривает. Защищает. Держит в узде.

Она медлит, словно не хочет отвечать. Затем вздыхает и едва заметно кивает.

— Наверное. У меня есть братья, — признается она. — Слишком много гребаных братьев.

Я снова рычу. Это грязное словцо не подходит ее устам. Ее губы слишком мягкие, а лицо слишком, мать его, красивое.

— Не следует тебе так ругаться, — говорю я.

Ее щеки заливает розовый румянец. Она смущена и слегка растеряна.

Этот очаровательный маленький подбородок снова упрямо вздергивается.

— А какого хрена?

Я наклоняюсь вперед, пододвигаю к ней напиток и беру ее за руку.

Медленно провожу большим пальцем по тыльной стороне ее ладони, наблюдая, как она ерзает на стуле.

— Потому что я запретил.

Она не отнимает руку.

Встречается со мной глазами, а затем снова отводит взгляд. Глаза широко распахнуты, губы слегка приоткрыты.

Сладкая беда, думаю я.

— Сэр, — раздается голос у меня за спиной.

Я даже не оборачиваюсь.

Я здесь, чтобы составить полную картину семьи Копыловых. Мои люди расставлены по всем направлениям. Повсюду глаза. Шпионы. Внедренные агенты. Наблюдатели.

Я молча поднимаю руку, давая понять, чтобы мне дали минуту.

— Сэр, — повторяет голос, теперь уже настойчивее.

Кто-то прочищает горло. Еще одно предупреждение.

Какого, блядь, хрена?

Меня никто не прерывает. Я этого не позволяю. А он сейчас рискует своей гребаной жизнью, решив мне помешать.

— Подожди, — бросаю я через плечо, а затем снова поворачиваюсь к ней.

— Тебе не следует здесь находиться, куколка, — шепчу я. — Это место не для таких девушек, как ты. Кто-нибудь может причинить тебе боль. Воспользоваться тобой.

Но остальное я вслух не произношу.

Кто-нибудь вроде меня.

— Тогда защити меня, — тихо говорит она, не столько прося, сколько заявляя. — Как в прошлый раз.

И, блядь, я защищу. Обязательно защищу. Но не знаю, будет ли это правильным решением.

Какого хрена я вообще творю?

— Сэр, — снова раздается голос за моей спиной, еще настойчивее.

Я оборачиваюсь и пригвождаю его взглядом.

— Перебей меня еще один долбаный раз, — рычу я.

Заканчивать угрозу не требуется.

Он бледнеет, прикусывает губу и отступает на шаг.

— Это срочно, сэр, — хрипит он, заметно нервничая.

— Я подойду через минуту.

Я снова поворачиваюсь к ней. Она с интересом наблюдала за нашим разговором.

— Как тебя зовут? — негромко спрашивает она.

— Джеймс, — отвечаю я.

Это не совсем ложь. Джеймс — одна из форм моего настоящего имени. Достаточно близко. Даже если я назову его полностью, она все равно не поймет, кто я. Для этого придется сообщить еще и прозвище, а этого я делать не собираюсь.

— Это ложь, — говорит она, и уголки ее губ трогает едва заметная улыбка. — Но все равно приятно познакомиться, Джеймс. Откуда ты?

А она проницательная.

— Из Ирландии, — отвечаю я, внимательно наблюдая за ней.

Она фыркает.

— Нужно быть полной дурой, чтобы не догадаться, что ты ирландец, с таким-то акцентом. Из какой части Ирландии, Джеймс-лжец? — Она улыбается. — Могущественный и страшный ирландский лжец.

Я ничего не могу с собой поделать.

Улыбаюсь.

Я никогда не улыбаюсь.

Так какого хрена я улыбаюсь ей?

— Из той, что у воды, — уклончиво отвечаю я с усмешкой, прекрасно понимая, что нисколько не сузил круг поисков.

Жаль, что приходится скрываться. Я с радостью рассказал бы ей, что родом из Залива — прекраснейшего маленького прибрежного поселка неподалеку от Дублина.

И я скучаю по нему. Так сильно, что сердце болит.

— Уже лучше, пожалуй. А что привело тебя в Москву? — ласково спрашивает она.

— С чего ты взяла, что я собираюсь рассказать тебе о себе хоть что-нибудь правдивое? — парирую я через стол.

Она наклоняется ко мне. И я снова чувствую этот слабый цветочный аромат. Тонкий. Вызывающий зависимость. Ее взгляд прикован к моему.

— А тебя как зовут? — спрашиваю я, ожидая, что она солжет, как солгал я.

— Зоя, — отвечает она.

И почему-то я знаю, что это правда.

В тот же миг весь мой мир с визгом останавливается.

Блядь.

— Красивое имя, — говорю я, стараясь сохранить невозмутимое лицо и не дать ей услышать скрежет сорвавшейся с пластинки иглы у меня в голове.