— Ты говорил, что пьешь чай со сливками, без сахара, верно?

— Ага, — отвечает он. — Спасибо, малышка.

Он берет чашку, подносит ко рту и делает долгий глоток. Выдыхает так, словно вместе с воздухом из его легких выходит тяжесть всего мира.

Его дыхание постепенно успокаивается.

— Ты не представляешь, каково это — проснуться здесь и впервые понять, что я больше не один, — тихо произносит он.

В его словах столько обнаженной искренности, будто он боится дать этому чувство имя, будто, произнеся вслух, сделает его слишком реальным.

Я ничего не отвечаю. Просто тянусь к его руке.

Пожалуй, впервые с тех пор, как мы приехали, я сама прикасаюсь к нему. Мои пальцы осторожно обхватывают его ладонь, и под моим прикосновением он замирает. Время словно останавливается, зависает в воздухе, как пылинки в солнечном свете.

Два удара сердца.

— Есть новости от твоей семьи? — мягко спрашиваю я, когда мы усаживаемся на каменных ступенях перед домом.

На далекий берег накатывают волны, воздух густо пропитан солью. Вокруг лишь ветер, море и соленая свежесть.

— Ага, — отвечает он, но никаких подробностей не добавляет. Только одно слово, словно его достаточно. — А от твоей?

— Да. — Я киваю. — Они просто хотят убедиться, что со мной все хорошо. Что меня не удерживают здесь против воли.

Он ставит чашку рядом, поворачивается ко мне и снова берет меня за руку.

— А ты здесь против своей воли, Зоя?

Я долго и прерывисто выдыхаю, словно собираюсь отдать ему частичку себя, которую прятала глубоко внутри.

— Ты единственный мужчина, которого я когда-либо хотела, Шеймус. Все произошло не так, как я бы выбрала… но, возможно, мне все равно стоит немного надеяться.

Потому что это правда.

Все до последнего слова.

— Я здесь потому, что сама этого хочу, — говорю я. — С тобой.

Он отвечает без колебаний. Его пальцы крепче сжимают мою руку.

— И я добьюсь, чтобы ты полюбила меня, Зоя.

Я кладу голову ему на плечо. Он обнимает меня за талию, притягивая ближе, словно тайну, которую хочет хранить возле самого сердца.

— Знаешь, раньше я мечтала о собственной пекарне, — говорю я, устроившись в его тепле. Одну ногу поджимаю под себя, а второй как бы случайно касаюсь его ноги.

Но это не случайность.

Он смотрит на меня так, словно ждет развязки шутки.

— Ты? Пекарню?

Я улыбаюсь и киваю.

— Мне нравился запах выпечки. Хлеба. Корицы. Сахара. Вещей, которые доказывают, что нечто нежное способно пережить жар.

Его взгляд становится острее. Мои слова задевают в нем какую-то струну.

— Ага. Если захочешь, она у тебя будет.

— А здесь, в Заливе, есть пекарня?

— Нет.

Он начинает перечислять заведения, которые здесь есть. Его голос смягчается от близкого знакомства с этим местом: он знает каждый уголок, каждого человека за каждой стойкой. И это пробуждает что-то во мне.

— Ну, есть заведение под названием «Магазинчик мороженого», — начинает он. — Тут все понятно. Еще есть кофе… дай подумать. Позволь рассказать тебе о Заливе.

И время снова ненадолго замирает.

— Мне не терпится выбраться в сам город, — говорю я.

— У нас есть заведение под названием «Коттедж Брю», да? Уютная кофейня. Содовый хлеб. Потом паб «Вот те на» — название говорит само за себя. Ты любишь «Гиннесс»? — спрашивает он.

— Не знаю. Я никогда его не пробовала.

— Постой, что? Ты никогда не пробовала гребаный «Гиннесс»? — Он смотрит на меня в полном недоумении, словно я только что призналась в смертном грехе.

Я тихо смеюсь.

— Мы это исправим, любимая. Обязательно.

— Мои братья не очень-то одобряли, когда я пила, — признаюсь я.

Он смеется и качает головой, словно не может в это поверить.

— А нас чуть ли не с младенчества «Гиннессом» из бутылочки выпаивают.

Я смеюсь, а он продолжает: — Теперь там продают мороженое. Джелато. Становимся изысканными благодаря итальянцам. Д’Агостино владеет итальянской лавкой. Еще есть прибрежное кафе «Нахальная скумбрия». А пекарни нет. Пока нет.

Он умолкает.

— Хочешь открыть свою? Как Аня.

Упоминание о ней отзывается странным чувством… словно столкнулись два мира.

Я вспоминаю пекарню Ани, из-за которой едва не разгорелась война между враждующими группировками, потому что местоположение решает все.

— Ты хочешь открыть пекарню? — повторяет он.

Я колеблюсь.

— Не знаю. Дай мне время, пожалуйста.

Потому что это кажется предательством. Оставить семью. Выйти замуж за Шеймуса. Начать все заново с мечтами, припорошенными мукой, и витриной собственной пекарни.

Я ничего этого не произношу, лишь прячу глубоко внутри.

— Ты хочешь, чтобы я открыла пекарню прямо в разгар вражды?

Он медленно, обдуманно пожимает плечами.

— Я и не такое видел.

Затем откидывается назад.

Свет падает на его подбородок, на едва заметную щетину. Он не улыбается — не совсем, — но его лицо мягче, чем я когда-либо видела. Кажется, если я сейчас протяну руку, он с радостью примет мое прикосновение.

— Ты когда-нибудь хотел чего-нибудь глупого? — спрашиваю я.

Он отводит взгляд, его челюсть напрягается.

— Да, — отвечает он. — Мира.

Я замолкаю. Не потому, что это звучит драматично, а потому, что это правда.

Настолько настоящая.

— Допустим, у нас появились дети, — продолжаю я, переводя взгляд к окну. — Ты любишь детей, Шеймус?

— Своих бы любил.

И снова эта честность, с которой невозможно спорить.

— Что-то планируешь, любимая?

— Планирую.

Но не говорю ему что.

— Если бы у нас были дети, это объединило бы две семьи, разве нет? — поддразниваю я, закатывая глаза. — Это всего лишь предположение. Подыграй мне. Как бы ты назвал мальчика?

— Ох, не знаю. Никогда об этом особо не думал. Но имя для девочки я знаю.

— Да?

— Кейтлин. В честь мамы. Когда познакомишься с ней, поймешь.

— Красивое имя, — выдыхаю я. — Кейтлин. Ты ее любишь?

— Разумеется. Ее любит каждый, кто с ней знаком.

Я отворачиваюсь, внезапно занервничав, словно раскрываюсь перед ним изнутри.

— Что случилось, Зоя?

Я не отвечаю, пока он не сжимает мои колени — вовсе не нежно.

— Помни о правилах, — мягко говорит он. — Скажи мне правду. О чем ты думаешь, любимая?

И я говорю.

— А если твоя семья меня не полюбит? Если я им не понравлюсь? Если не смогу стать одной из вас? Я ведь другая, понимаешь?

Он полностью разворачивается ко мне. Его глаза неотрывно смотрят в мои.

— Тот, кто тебя не полюбит, — говорит он, — гребаный дурак.

И я ему верю.

Потому что это Шеймус. Потому что он произносит эти слова так, словно это самая очевидная истина на свете.

Между нами повисает долгое молчание. Не неловкое, а уютное. Естественное.

— Мне нравится это, — шепчу я, когда он проводит большим пальцем по тыльной стороне моей ладони.

Его взгляд скользит ко мне, затем к морю. Он склоняет голову набок.

— Что именно? — бормочет он. — Тишина? Разговоры? Уединение?

Я не отвечаю. Просто смотрю вместе с ним на море.

Бескрайнее и неизменное.

— Мне тоже это нравится, — произносит он тише, задумчивее. — Не хочу нагнетать, дорогая, но должен предупредить. Эта тишина — затишье перед бурей.

Его челюсть напрягается, дыхание на мгновение прерывается, словно он уже знает, что нас ждет.

Я киваю.

— Знаешь, у меня тоже есть страхи, — говорит он после долгой паузы.

— Расскажи.

Чай в моей кружке уже остыл, а живот урчит от голода.

— Я хочу тебя удержать.

Он отводит взгляд, потом снова смотрит на меня.

— Я знаю, — говорю я, пожимая плечами. — Но что в этом плохого?

— Я не умею защищать что-то иначе, кроме как сжимая настолько крепко, что оно едва не задыхается.

Я протягиваю руку и прикасаюсь к его ладони.

— Тебе не нужно сжимать меня так крепко, — шепчу я. — Выбери меня, Шеймус, если должен. А затем позволь мне выбрать тебя в ответ.