Он сам — машина.

Этот мужчина выкован для войны. Для выживания.

Не знаю, замечает ли он, как я наблюдаю за ним из окна, но, Господи, я вижу его.

И не могу отвести взгляд.

Мне следует заставить себя отойти, приготовить завтрак, изучить кухню, заняться чем-нибудь полезным. В этом доме наверняка найдутся еще продукты, а я хочу его накормить.

Но… я не могу пошевелиться.

Потому что этот мужчина — воплощение мужского совершенства.

Мой король.

Мое чудовище.

Мой муж.

Я вспоминаю рассказанную им сказку о принце, узурпаторах, женщине и ее семье.

О войне.

О мире.

Он заключил мир.

Могу ли я ему доверять?

Господи, как же я хочу. Хочу так сильно, что сердце болит. Моя душа тянется к нему, словно один полюс магнита к другому.

Но я не знаю, смогу ли.

Пока нет.

А он снова срывается с места и несется быстрее ветра — сплошные мышцы, пот и огонь. Недосягаемый. Неукротимый.

В том, как он тренируется, есть нечто одновременно дикое и нежное. Это не просто сила — это выживание. И пока я смотрю, все мое тело отзывается.

Я наблюдаю, как мужчина становится моим. И с каждым движением, каждым напряжением мышц, каждым вдохом мое тело разгорается все жарче.

И жарче.

Я так возбуждена. Так глубоко во всем этом увязла. Соски затвердели, превратившись в тугие бусинки, во рту сухо, как в пустыне. Я больше ни секунды не выдержу этой неизвестности.

Я вспоминаю, как он прикоснулся ко мне в первый раз. Каким осторожным был. Нежным. И напоминаю себе: со мной он может быть именно таким. Какая разница, как он обращается с остальными?

Меня вырастили жестокие мужчины. Свирепые, дикие, безжалостные. Но со мной? Со мной они всегда были нежными. Это противоречие высечено в моих костях. Я смотрю на Шеймуса, и дыхание застревает в горле.

Жар распускается внизу живота, разрастается, охватывает меня, пожирает словно лесной пожар. Я горю изнутри.

Ничего подобного я еще не чувствовала. Это не просто похоть, а нечто электрическое, острое и сладкое. Каждое нервное окончание поет. Во рту пересохло, а мысли кружатся вокруг желания, потребности, глубины, вкуса которой я еще не познала.

Мне страшно? Возможно. А может быть, я просто привыкла к страху и всегда принимала его за предвкушение. Но он… со мной он был нежен. Он меня слушал.

Когда я дрожала, он не насмехался. Он помогал мне обрести равновесие. Его руки — сильные, как железо, но непреклонно бережные — удерживали меня, а глаза… Господи, эти глаза смотрели насквозь. За страх. За притворство. Он видел меня.

А теперь? Теперь я изнываю.

Я хочу, чтобы Шеймус Маккарти сделал меня своей.

Мне это необходимо.

Я заставляю себя отойти от окна, все еще обнаженная изнутри, дрожащая после увиденного.

Беру телефон. Он всю ночь был выключен и заряжался на столике. Я боялась его включать, страшилась сообщений, которые могли меня ждать. Эмбер. Анисса. Рут, жена Вадьки. Люди, которых я любила. Люди, которых оставила. Люди, которые все видели.

Рут всегда была со мной ласкова, словно сестра. У нее своя история, своя боль. А теперь она беременна. Конечно, она напишет. Они все видели, как меня увезли, но я сказала им, сказала, что люблю его.

Поверят ли они мне?

Руки дрожат, когда я включаю телефон. Я готовлюсь к потоку сообщений, но их всего четыре.

Одно от Рафаила.

Рафаил:Несмотря на то что ты вышла замуж за Шеймуса Маккарти, я буду тебя защищать, Зоя. Тебе достаточно одного звонка. Я знаю, ты сказала все это, чтобы не допустить кровопролития. Но если он не отобрал у тебя телефон и ты по-прежнему можешь со мной связаться, пожалуйста, воспользуйся этим. Напиши мне. Мне следовало сделать это раньше.

Мое сердце сбивается с ритма. Он думает, что Шеймус отобрал мой телефон. Почему? Шеймус способен на такое? Или так поступил бы сам Рафаил?

Еще одно сообщение.

Родион:Привет, родная. Просто скажи, что с тобой все хорошо. Если он причинит тебе боль, если хотя бы пальцем тебя тронет, Зоя, клянусь Богом, я все брошу и приеду.

Затем Семен. Всегда особенный. Всегда отстраненный. Его разум движется по прямым линиям и совершает резкие повороты, а сообщения звучат так, словно составлены для военного рапорта.

Семен:Зоя. Ты в порядке? Тебе нужна помощь? Я могу что-нибудь сделать?

И наконец Рут.

Рут:Милая, твои братья сходят с ума. Не думаю, что когда-нибудь видела, как Рафаил плачет. Но он плакал. Он до смерти боится, что ты там лишь потому, что у тебя не было выбора. Что ты сказала нам о своей любви к Шеймусу, только чтобы остановить кровопролитие. Ты в порядке? Я не думаю, что ты это выдумала. Ведь не выдумала?

Теперь мои руки дрожат, когда я начинаю отвечать.

Рафаилу.

Зоя: Я не лгала. Я действительно его люблю. Мне очень жаль. Пожалуйста, прости меня.

Родиону.

Зоя: Я так сильно тебя люблю. Если что-нибудь случится, я скажу, но поверь: он заботится обо мне.

Семену.

Зоя: Я здесь по собственной воле. Пожалуйста, поверь мне.

Рут.

Зоя: Мне так жаль. Такое чувство, будто я предала вас всех. Но это правда. Я действительно его люблю.

Я кладу телефон и отступаю, словно он меня обжег. Начинают приходить новые сообщения — телефон звякает и вибрирует на столешнице, но я не могу заставить себя посмотреть.

Не сейчас.

Мне нужно отстраниться от чувства вины, от любви, от войны между преданностью семье и клятвами, принесенными ему.

Теперь Шеймус мой муж. Это ведь должно что-то значить. Правда?

Мне нужно остыть. Перестать думать об окне и о том, как мое тело отреагировало на вид его обнаженного торса, как до сих пор горит грудь от охватившего меня жара. Я выхожу в коридор. Для дома такого размера он на удивление узкий. Под босыми ступнями скрипят половицы, пока я прохожу мимо закрытых дверей.

И тут я останавливаюсь.

Одна дверь отличается от остальных. Она не просто закрыта, а заперта. Массивная. Старая. Такая старая, что наверняка хранит тайны.

Во мне вспыхивает любопытство. Почему именно эта дверь? Почему она заперта? Почему кажется… священной? Или тайной?

Я дергаю ручку — та не поддается. Дверь заперта накрепко.

Что там?

Личный кабинет? Что-то личное? Секретные документы?

Или нечто более мрачное?

Возможно, я пересмотрела документальных фильмов о реальных преступлениях, но по позвоночнику пробегает холодок. Там могут быть тела. Тайны. Красная комната боли.

Господи.

Я отбрасываю эти мысли и направляюсь на кухню. Мне нужно прийти в себя. Чем-нибудь заняться.

Накормить его. Вот что я умею. Заботиться о людях, которых люблю.

На кухне я нахожу еще яйца. Овсянку. Хлеб, но больше ничего, из чего можно было бы что-нибудь испечь. Неважно, я все равно что-нибудь приготовлю.

Над раковиной два широких окна. Вид захватывает дух: залитое утренним светом побережье Ирландии. Словно из сна. Все, что Шеймус рассказывал, не способно передать его красоту.

И тут я замечаю движение.

Мой взгляд цепляется за него. Он бежит с обнаженным торсом, на коже блестит пот. Наверное, только что закончил силовую тренировку, а теперь мчится к дому, словно за чем-то гонится.

Словно гонится за мной.

Господи, какой же он красивый. Он красив всегда, но когда бежит — дикий, свободный, открытый, — смотреть на него почти невыносимо. Сердце грохочет. Пульс трепещет.

На мгновение я позволяю себе поверить.

Может быть, все это реально. Может быть, он действительно мой муж.

А вот он уже внутри — растрепанный ветром, раскрасневшийся, тяжело дышит и вытирает пот со лба. Удлиненные темные волосы влажные и растрепанные.

— Доброе утро, красавица, — говорит он низким голосом, хриплым после нагрузки.

Я уже иду к нему с чашкой чая в руке. Готовая позаботиться о нем. Готовая любить его. Готовая бороться с каждой частицей себя, которая до сих пор не знает, мое ли место здесь.

Но, может быть… может быть, мое.