И все же он смотрит прямо на меня и говорит, что я красивая. Говорит, что я его.

Я не была готова ни к этому дому, ни к спальне. Ни к тому, какие чувства все это во мне пробудит.

Здесь все совсем не так, как я представляла. Совсем не похоже на мужчину, который меня сюда привез. Снаружи дом весь из старого камня, увитого плющом, а вид на побережье кажется сошедшим со страниц сна. Будто это место высечено на самом краю света и спрятано между морем и лесом. Древнее. Безопасное. Тайное.

Шеймуса.

Внутри все чистое, строгое. Каждая деталь продумана. Он сказал, что бывает здесь нечасто. Это цепляет меня. Где же тогда он проводит время? Эта мысль не отпускает.

Его спальня — воплощенное противоречие. Спартанская и дорогая. Холодная на вид, но не по ощущениям. Как и он сам, она не приглашает войти — она бросает вызов остаться.

Целая стена сделана из стекла. Высоченные окна тянутся вверх и выходят прямо на окутанные туманом утесы и бескрайнее море. Мне не терпится приоткрыть их, вдохнуть соленый морской воздух. Он так живо рассказывал об океане, и теперь я понимаю почему.

Сбоку висят тяжелые светонепроницаемые шторы — достаточно плотные, чтобы отгородиться от всего мира. Но сейчас они раздвинуты, словно ему нравится смотреть в ночь. Быть наготове. Знать, что приближается.

Кровать, разумеется, огромная. Широкая, из темного дерева, на низкой раме, без изголовья. Железная фурнитура. Строго. Практично. Мужественно.

Как он.

Простыни угольно-серые. Всего несколько подушек, ничего декоративного, мягкого или вычурного. Никакого беспорядка. Только самое необходимое. Электрический камин тихо гудит, а рядом стоит единственное кожаное кресло — потертое, давно обжитое. Словно оно прожило уже одну или две жизни. Может быть, когда-то принадлежало кому-то другому. А может, было подарком. Так или иначе, у этого кресла есть своя история, и я уже представляю Шеймуса сидящим в нем и наблюдающим за пляшущим в камине огнем.

Камин обрамлен старым камнем, шершавым и теплым на ощупь. Напротив кровати стоит шкаф из темного дуба. Все остальное растворяется в спокойной полутьме. Темные половицы. Неприметные светильники. Едва уловимый запах кожи в воздухе.

Здесь нет ничего личного: ни фотографий, ни безделушек. Кроме…

Одна вещь на прикроватной тумбочке привлекает мое внимание. Я замираю.

Моя розовая резинка для волос?

Заметив, куда я смотрю, он кажется почти смущенным.

— Ага, — говорит он. — Ты однажды забыла ее в пабе. Какое-то время я носил ее на запястье, когда никто не видел. Потом держал в кармане. Вроде маленького талисмана на удачу.

— Ты сохранил мою резинку?

— Ага. Есть проблема?

В его глазах появляется знакомый блеск, а в голосе звучит вызов.

— Дорогая, когда до твоей хорошенькой головки наконец дойдет? Я сбежал ради тебя из тюрьмы, Зоя. И ты удивляешься, что я сохранил твою резинку?

Интересно, вспоминал ли он о ней за решеткой. Хотел ли, чтобы его маленький талисман был при нем.

Я позволила себе разозлиться на него. Поддалась острому, пульсирующему жару, вспыхнувшему внутри, когда он не пришел. Я чувствовала все: и тяжесть в груди, и резь в глазах.

Казалось, мой величайший страх воплотился в жизнь.

Он использовал меня. Просто использовал. Словно я была лишь пешкой на его доске. Средством для достижения цели. Словно он никогда меня не хотел. Не по-настоящему. Не Зою Копылову — девушку, женщину, живое сердце, бьющееся за этим именем.

И хотя моя семья никогда намеренно не заставляла меня так себя чувствовать, этот страх все равно прятался по углам моей души. Возможно, он был неизбежен. Самая младшая. Самая маленькая. Та, кого держали в стороне от крови, костей и трагедий, из которых сложилось наше наследие.

Мои братья и сестра всегда узнавали обо всем раньше меня. Всегда защищали меня по-своему. В этой холодной, непреклонной манере Братвы, которая все равно ощущается как любовь, даже когда причиняет боль.

Поэтому, когда Шеймус исчез после того предполагаемого нападения на мою семью, а я продолжала возвращаться неделя за неделей, молясь увидеть хоть какой-то его знак… я поняла. Поняла правду, которая выпотрошила меня изнутри.

Со мной было покончено.

Я была фигурой, которую он убрал с доски.

Но теперь… теперь я в его доме.

— Пора в постель, любимая, — говорит он низким, хриплым голосом, похожим на дым и бархат.

Скоро наступит утро. И я знаю, ощущаю это глубоко в груди: наше время вместе ограничено. Что-то обязательно сломается. Я чувствую это где-то рядом, за пределами досягаемости.

Он отводит взгляд и хмурит брови, словно пытается не произнести то, что известно нам обоим.

Все это, все, что между нами, понесется стремительно.

Слишком стремительно.

Я киваю, сдерживая все, что хочется выкрикнуть.

— В постель, — повторяет он уже тверже.

Но разве он сам не хочет лечь со мной? Разве не сейчас должны вступить в силу какие-то правила?

Я стою на месте, застывшая и растерянная, а он подходит ко мне. Скользит, словно тень по лунному свету. Наклоняется, заправляет прядь волос мне за ухо, и его тихое рычание волной спускается по моему позвоночнику.

— Любимая, — бормочет он. — Мне казалось, я объяснил тебе свои требования. Когда я велю тебе что-то сделать, то ожидаю послушания.

Он делает паузу.

— Есть проблема?

Уголки моих губ опускаются, хотя пульс бешено колотится. Я с трудом сглатываю, слова застревают в горле.

— Еще одно правило, — шепчет он так мягко, что это звучит почти жестоко. — Когда я задаю вопрос, то ожидаю ответа. Не нужно пересказывать всю свою жизнь. Не нужно говорить много. Но ответить ты должна, любимая. Иначе будут последствия.

Он нежно целует меня в щеку, затем прижимается губами к моему уху.

— Это наша первая неделя вместе. На этот раз я закрою глаза. Но больше не заставляй меня повторять.

Я киваю, затем сглатываю. С губ срывается едва слышный шепот: — Да, сэр.

Его глаза вспыхивают, темные и понимающие. Ему это нравится. Я чувствую.

Щеки обжигает жаром. Живот сладко ухает и сжимается, и я снова сглатываю.

— Сегодня я буду с тобой помягче, — говорит он, немного отступая. — Не стану тебя наказывать. Не в нашу брачную ночь. Но я все-таки задал вопрос.

Он склоняет голову набок, пристально наблюдая за мной.

— Поэтому спрошу снова. Ты словно не хочешь ложиться спать. В чем дело, любимая?

Я едва могу выговорить: — Это наша… наша брачная ночь.

Разве он меня не хочет? Разве мы не должны…? Я нервно переминаюсь, чувствуя, как пылают щеки.

— Разве нет… правил?

На последнем слове мой голос срывается.

Он смеется — низко и мрачно. Его это явно забавляет.

— Ах, ангел мой, — говорит он и снова целует меня в щеку. — Ну и чудо же ты.

Затем один раз кивает.

— Да. Правила есть. От нас ожидают, что мы скрепим брак близостью. И ирландцы, и русские захотят подтверждения, что все официально.

— Я… я знаю, — шепчу я.

И тут он смеется. По-настоящему. И, Господи, мое сердце едва выдерживает. Так редко увидишь, как его лицо озаряется подобным образом.

— Ты недоумеваешь, почему я еще не уложил тебя в постель, — произносит он, и его голос наполнен чем-то, чему я не могу дать название. — Потому что я видел, как ты смотрела. Видел страх в твоих глазах.

Он умолкает. На его лицо возвращается тень.

— А я не хочу, чтобы ты меня боялась.

Мгновение тишины.

— Если только ты мне не подчинишься. Тогда страх будет вполне уместен.

Поднимающийся внутри жар пугает меня по-своему. Это не просто страх.

Это нечто более глубокое. Более темное. Нечто, чего я никогда прежде не испытывала.

— Ты меня не хочешь? — шепчу я.

Он отвечает без колебаний. Разворачивает меня к себе, садится на край кровати, разводит колени и притягивает меня, ставя между ними.

— Милая моя, — произносит он так нежно, что я разбиваюсь на части.