Я нахожу в холодильнике хрустящий батон, намазываю его чесноком и сливочным маслом, посыпаю травами и отправляю под гриль, пока хлеб не становится золотистым, хрустящим и идеальным.

— Выглядит невероятно, — говорит он с широко распахнутыми от благоговения глазами. — Забудь о детях. Может, тебе стоит просто готовить для меня, любимая.

Я смеюсь, но под смехом остается нечто маленькое и тихое, что никак не желает исчезать.

— Я слышала истории о Кинане Маккарти, — тихо говорю я, не глядя на него. — Надеюсь, ты сказал правду и твоя мать действительно способна его смягчить.

— Мой отец не плохой человек, Зоя, — отвечает он, откладывая вилку. — Мы ведь уже говорили об этом, ага? Его проблема со мной… в том, что он прислушивается к советам лучшего друга.

— Зачем ему это делать? — спрашиваю я, чувствуя, как в голос пробирается раздражение. — Ты кажешься надежным.

— Я и есть надежный. Но я не манипулятор. А его друг — манипулятор. В этом разница.

— Логично, — бормочу я. — Хорошо, что Рафаилу никогда не приходилось иметь дело с чем-то подобным.

— Мой отец уже стар. Устал. Он много лет правил семьей. Но когда друг пообещал ему королевство, отец проглотил наживку.

— Я понимаю, — отвечаю я.

И это правда. Я чувствую, как старики продолжают мечтать о коронах, даже когда у них уже дрожат руки.

Он ест сосредоточенно, словно обдумывает что-то между каждым кусочком. Но, когда мы разговариваем, все его внимание принадлежит мне. Он откладывает приборы, оживленно жестикулирует и рассказывает истории о своей юности, о летних днях в Белфасте и семейных ужинах. О преданности и потерях. В ответ я делюсь своими воспоминаниями — частицами себя, которые никогда никому не отдавала.

Каким-то образом мы подходим друг другу.

— Мы на удивление хорошо друг другу подходим, правда? — спрашивает он с задумчивой улыбкой.

— Определенно.

— Осталось только убедить в этом наши семьи.

— Не сказал бы, что это единственная наша проблема, — вздыхает он, потирая затылок. — Но самая большая — точно, да?

— Не знаю, — отвечаю я, вставая из-за стола и собирая посуду.

Я пока не смотрю ему в глаза. Подхожу к раковине, и звяканье тарелок о нержавеющую сталь заполняет тишину между нами.

А затем мои губы сами собой растягиваются в острой, дразнящей усмешке. Я оглядываюсь через плечо как раз вовремя, чтобы поймать его взгляд.

— Мне кажется, наша самая большая проблема в том, что мой муж считает, будто умеет готовить.

Я даже не успеваю закончить фразу, а он уже рядом. Его руки обвиваются вокруг моей талии — горячие и невероятно крепкие. Я разражаюсь диким, безудержным смехом, задыхаюсь, когда он прижимает меня телом к столешнице. Его пальцы находят мои бока и безжалостно щекочут, пока я не начинаю извиваться и хватать ртом воздух.

А затем он целует меня прямо в изгиб шеи, где щетина царапает и обжигает кожу именно так, как мне нравится. Клянусь, я чувствую, как он вдыхает мой запах, словно я нечто жизненно важное.

Словно единственный воздух, который ему нужен.

— Ну и огонь же ты, — бормочет он мне в кожу измученным желанием голосом.

— Оставь чертову посуду, — продолжает он, и в его словах пылает жар. — Думаю, настоящая проблема в том, что моя жена до сих пор не научилась мне подчиняться.

Дыхание непроизвольно застревает в горле. Все тело вибрирует в ответ.

— Хорошо, — шепчу я.

Не знаю, именно ли это он хочет услышать или собирается еще немного со мной поиграть, растянуть удовольствие, как всегда.

— Разве так следует отвечать? — бормочет он.

Одна его рука скользит ниже, пальцы впиваются в мою задницу и сжимают ее, словно она принадлежит ему.

— Да, сэр.

Он поднимает меня так легко, будто я ничего не вешу, разворачивает и усаживает на столешницу. Холодный гранит касается бедер, но сам Шеймус пылает. Он наклоняется и прижимается лбом к моему.

И его голос…

Господи, как же я люблю его голос.

— Скажи еще раз, Зоя.

— Шеймус, — выдыхаю я.

Это больше похоже на всхлип, чем на имя. Но он просил не об этом. И хочет не этого.

— Да, сэр, — повторяю я уже увереннее.

Мои веки опускаются, когда его губы накрывают мои. Затем он целует щеку. Самые нежные части моего тела. Целует как изголодавшийся мужчина, словно каждым прикосновением губ запоминает мои очертания. Поклоняется мне, словно я редкая и священная драгоценность.

— Осталась одна ночь, — тихо, но решительно говорит он, будто оборачивает клятву сталью. — Давай используем ее. Сделаем все возможное, чтобы объединить наши семьи.

Он целует меня так, словно время не уходит. Словно мы не стоим на пороге чего-то ужасного. Словно это не канун войны, а мы не балансируем на краю пропасти, всего в одном шаге от гибели.

Наши жизни — его и моя — балансируют на острие клинка.

И все же он обращается со мной благоговейно, словно я его убежище в охваченном огнем мире.

Его губы опускаются ниже. К плечу. К верхней части груди. К соску. К животу. Каждый поцелуй — благословение.

Я отвечаю лишь дрожащими пальцами, стискивающими его рубашку, и прерывистым дыханием, вырывающимся судорожными толчками.

— Иди в спальню, дорогая, — говорит он, и теперь его голос становится темнее, густеет от той самой властности, от которой у меня подкашиваются колени. — Доведи себя до грани. Скользни пальцами между бедер. Но не кончай. Не раньше, чем я приду.

— Но я убираю кухню, — неуверенно возражаю я.

Мне нравится слегка его провоцировать.

Он наклоняется, и голос обволакивает мое ухо, словно дым.

— Это больше не твоя обязанность, и ты это знаешь.

Я киваю и с трудом сглатываю.

— Да, сэр.

— А если ты заставишь себя кончить до того, как я приду, Зоя… — Его голос опускается еще ниже.

Темный. Греховный. Полный обещаний, которые, как мне кажется, я хочу заставить его исполнить.

— Я выпорю тебя ремнем, прежде чем трахну.

Слова обжигают. Клеймят меня. Жар молнией взлетает по позвоночнику. Меня никогда не пороли ремнем. Но то, как он произносит это — собственнически, уверенно, властно, — заставляет все тело напрячься от желания ослушаться.

Просто чтобы узнать, каково это.

— Да, сэр, — шепчу я совершенно искренне.

И делаю в точности то, что он велел.

Иду в спальню, снимаю одежду и ложусь на кровать. Простыни прохладные подо мной, а кожа уже пылает от желания. Я обнажена, изнываю, каждый нерв натянут до предела. Скользнув рукой между бедер, я ахаю.

Я насквозь мокрая.

Скользкая.

Набухшая.

Изголодавшаяся.

Я думаю о нем. О его руках. Голосе. Весе его тела, прижимающего меня к постели.

О его ремне.

Я все ближе, гонюсь за краем, пока не оказываюсь прямо там — на самом обрыве.

Хочу ли я сорваться? Хочу ли испытать его, спровоцировать обещанное наказание? Познать вкус его ярости?

Нет.

Пока нет.

Где же он?

Шейму-у-ус…

Я убираю руку, и тело дрожит. Каждый нерв пылает от отчаянного желания. Я лежу, вслушиваясь. Звякает посуда. Шумит вода. Из кухни доносится его голос.

Сердце подпрыгивает, но он всего лишь разговаривает по телефону.

Раздраженная, я переворачиваюсь на бок. Снова прикасаюсь к себе, пальцы входят в быстрый, глубокий, сокрушительный ритм. Второй рукой стискиваю грудь, сжимаю и оттягиваю сосок, пытаясь удержаться.

Думаю о ремне.

О его тяжести.

О коже.

О хлопке по телу.

И в тот же миг срываюсь.

Я кончаю мощно.

Слишком мощно.

Тело дергается, содрогаясь от одной волны за другой, и они никак не прекращаются. Я пытаюсь. Клянусь, я пытаюсь остановиться.

Но не могу.

И тут я вижу его.

Он стоит в дверном проеме.

Руки скрещены на груди, глаза темные, непроницаемые и опасные.

— Ты этого не сделала, — рычит он.

— Я… — начинаю я, но слова умирают в горле.

— Скажи мне, что ты не ослушалась и не заставила себя кончить.