Мы покидаем этот маленький уголок украденного покоя. Идем прямо в огонь, в самое сердце ожидающих нас ярости и осуждения. Что мы обнаружим по другую сторону, я даже представить не могу.

Возможно, разлуку.

Или нечто хуже.

Колм выдыхает, и теперь в нем появляется что-то более мягкое. Он поворачивается ко мне и кивает.

— Рад был познакомиться, любимая, — говорит он с неожиданной теплотой.

А затем уходит, резко развернувшись и выскользнув за дверь без единого слова.

За ним щелкает замок, а Шеймус уже закрывает засов. Он прижимается лбом к дверной раме, дыша тихо и неровно.

— Блядь, — бормочет он.

Я жду… позволяя тишине разрастаться вокруг нас.

Когда он наконец поворачивается ко мне, в его глазах все та же усталость. Но они по-прежнему живые.

Все еще пылают ради меня, даже когда все остальное в нем, кажется, начинает трескаться.

— Иди ко мне, ангел, — нежно произносит он.

И я иду.

Шагаю в его объятия так, словно всегда им принадлежала. Он обнимает меня, и я прижимаюсь лицом к его груди. Подхожу ему идеально.

Словно нас высекли именно для этого.

Создали друг для друга в мире, который хочет нас разлучить.

— Послушай, Шеймус, — шепчу я. — Мы ведь переживем это, правда?

— Конечно, переживем, — сразу отвечает он, словно поражение даже невозможно представить.

В его голосе вспыхивает тот огонь, которому я научилась доверять.

— Тогда давай покончим с этим. Мы знаем, что нужно делать.

Он слегка отстраняется, чтобы видеть мое лицо. Его взгляд проникает в самую глубину, ищет нечто большее, чем простое согласие. Ему нужна моя вера. Он поднимает руку и проводит костяшкой пальца под моим подбородком — так нежно, что становится больно.

— Скажи мне, — просит он. — Скажи, что, по-твоему, нам следует сделать.

Теперь в нем есть нечто обнаженное, беззащитное. Словно этот миг, это приглашение стать ему равной обходится дороже крови. Словно позволить мне нести хотя бы малую часть его бремени — самое сокровенное, что он когда-либо делал.

И я это чувствую.

Господи, как же я это чувствую.

Я сглатываю, не отрывая от него глаз.

— Нам нужно завести ребенка.

Его глаза расширяются, словно я только что вложила ему в ладони звезду. Потрясение раскалывает его изнутри, но это не страх.

Нет, нечто более нежное.

Возможно, надежда.

Изумление.

— Нужно, правда? — произносит он едва слышно.

Я киваю.

— Даже твой отец… даже мой брат. Они не смогут с этим спорить. Если мы объединим наши семьи…

— Верно, — перебивает он, и в нем разгорается искра. — Я знаю. Ребенок, — повторяет он, словно все еще примеряет это слово. — Никогда не думал, что захочу детей. Никогда особенно не любил младенцев… Но с тобой, дорогая…

Он умолкает и качает головой, словно сам не может поверить, куда привело его собственное сердце.

— Да, — тихо говорю я. — Ребенок. Я знаю, что это не решит всех проблем. Знаю, что нам предстоит. Будет опасно. Жестоко.

Я провожу большим пальцем вдоль его подбородка, ощущая горячую шершавость щетины, тепло его кожи. Он перехватывает мою руку, целует большой палец, а затем кладет обе ладони мне на бедра, словно ищет во мне опору.

— Нужно, — соглашается он. — Нам предстоит столкнуться с гневом моей семьи. С Брэнсоном. И с тем, что решит твой брат.

— Моя семья… Я тяну время. Пока они считают, что я в безопасности… они не нанесут удар. Пока нет.

Он медленно кивает.

— Я знаю, что ты в это веришь.

— А ты нет.

— Я не могу.

И я его понимаю. Он не умеет просто верить, ведь всю жизнь знал лишь предательство и борьбу за выживание. Надежда — не та роскошь, которой он способен доверять.

Над нами раздается такой громкий и внезапный удар грома, что меня буквально подбрасывает. Я вздрагиваю.

Он низко смеется и крепче прижимает меня к себе.

— Это всего лишь гром, детка, — бормочет он мне в волосы.

— Я знаю, — отвечаю я, но едва слова слетают с губ, как молния снова рассекает небо, так близко, словно вот-вот сорвет с дома крышу. — Просто кажется… что гроза совсем рядом.

— Она и есть рядом, — произносит он, окидывая взглядом оконное стекло.

Снаружи небо потемнело, густые грозовые тучи поглотили свет. А потом начинается дождь — резкий, внезапный, беспощадный. Он хлещет по стеклам, словно пытается когтями прорваться внутрь.

— Хорошо, — говорит Шеймус скорее себе, чем мне, и кажется довольным. — Возможно, электричество отключится. Зато гроза даст нам немного времени.

Он поворачивается, и мягкий свет лампы отражается в его глазах. Снова появляется этот блеск. Лукавая, порочная искра прячется в улыбке, словно тайна, известная лишь мне.

Воплощенный дьявол, улыбающийся только для меня.

— Люди моего отца не любят дождь.

— Хорошо, — повторяю я, отвечая ему собственной улыбкой.

Моя улыбка медленнее, теплее и чуть опаснее.

— Значит, у нас будет еще немного времени вдвоем.

— Ага, — рокочет он, наклоняясь и касаясь губами моей щеки.

В этом жесте больше собственничества, чем нежности.

— Немного времени, чтобы сделать этого ребенка.

Низко в животе разливается тяжелый жар, медленный и густой, словно мед по горячей коже. Я без колебаний отвечаю на его улыбку.

— Ага, — шепчу я, произнося слово так, как ему нравится: мягко, с ирландским выговором и оттенком чего-то большего, чем простая нежность.

Он хрипло смеется, и этот звук пробуждает в моей груди нечто первобытное.

— Но сначала, — говорит он, отступая ровно настолько, чтобы бросить на меня многозначительный взгляд, — давай поедим. Я умираю с голоду. На этот раз позволь мне приготовить тебе еду.

Он предлагает это с чрезмерным воодушевлением, словно пытается что-то доказать. Да, в этом есть забота, но еще и озорство.

Я стараюсь, Господи, как же стараюсь не поморщиться. Но лицо меня выдает, и он все замечает.

Шеймус запрокидывает голову и смеется. По-настоящему — глубоко, звучно, без всяких ограничений. Его смех наполняет комнату и согревает воздух.

— Ну же. Ты ведь можешь меня научить? Просто немного отдохни, любимая. Я способен сварить макароны. Кто вообще может испортить макароны?

— Действительно, кто? — бормочу я себе под нос с ухмылкой.

Когда он поворачивается к кухне, я шлепаю его по заднице. Он вскрикивает и улыбается как безумец.

Шеймус достает пачку макарон какой-то неизвестной марки, которую я никогда раньше не видела, бросает их в кастрюлю и ставит вариться.

Через пять минут начинается хаос.

Каким-то образом он умудряется их сжечь. Я даже не понимаю как. В одну минуту вода спокойно кипит, как ей и положено, а в следующую уже воет пожарная сигнализация. И прямо посреди этого безумия он хватает меня и целует так, словно наступает конец света, а наша еда вовсе не испорчена.

Я сгибаюсь пополам от неудержимого смеха и едва могу дышать. Я чуть не описалась от выражения полного недоумения на его лице, когда он стоит с деревянной ложкой в руке, словно она его предала.

— Какого черта я сделал не так? — спрашивает он, проводя рукой по волосам.

— Отвлекся на свою новую жену, — хихикаю я, все еще пытаясь отдышаться.

Он стонет, словно молча страдающий мученик.

— Ладно. Давай договоримся. Ты всегда готовишь, а я убираю, ага?

— Мне нравится эта сделка, — отвечаю я с лукавой улыбкой.

Он открывает бутылку красного вина — темного и, скорее всего, дорогого — и разливает нам по бокалу. Я роюсь в шкафчиках, нахожу в холодильнике немного мяса, банку томатов и головку чеснока, которая едва подает признаки жизни.

Все необходимое.

Через несколько минут кухня наполняется густым ароматом лука, обжаренного на сливочном масле, и говядины, подрумянивающейся с травами и свежемолотым перцем.

— Простая еда — самая вкусная, — говорю я, помешивая соус.

— Так и есть, — соглашается он, глядя на меня так, словно я сотворила съедобное чудо.