С ним все должно быть хорошо.

Я крепче стискиваю пистолет. Он велел мне оставаться здесь. Ждать. И я хочу послушаться. Господи, как же хочу.

Но что, если… что, если он ранен? Что, если этот…

Нет. Я не могу об этом думать.

Но что, если его кто-то схватил, а я просто сижу здесь с оружием в руках и ничего не делаю?

Я подбегаю к окну. Солнечный свет прорезается сквозь решетки. Снаружи лишь деревья — больше я ничего не вижу.

Не уверена, что смогла бы выбраться, даже если бы захотела.

И я начинаю подумывать о неповиновении. Наказание меня не особенно пугает, но, Господи, я не хочу, чтобы он мной расстроился.

Я не знаю, что он сделает, если я ослушаюсь. И, если честно, не хочу знать. Мне нравится доставлять ему удовольствие. Мне необходимо его радовать. Эта складка между бровей, когда он волнуется, просто меня убивает. Я сделала бы что угодно, лишь бы разгладить ее.

Я хочу его.

Он мне нужен.

Но если его кто-то схватил…

И тут я слышу.

Снова голоса.

Один из них принадлежит ему.

Я шумно выдыхаю, а облегчение обрушивается с такой силой, что я едва не роняю пистолет. Прижимаюсь лбом к прохладной стене и позволяю себе прочувствовать его.

С ним все хорошо.

Он жив.

Я натягиваю одну из его рубашек и трусики — как раз вовремя. За дверью раздаются шаги.

Он открывает дверь.

А затем замечает меня у окна — одетую, с крепко зажатым обеими руками пистолетом.

Он поднимает ладонь.

— Спокойно, малышка. Опусти оружие. Опасности нет. Уже нет. Положи его, Зоя.

Я киваю и осторожно кладу пистолет на его шкаф.

— Вот и хорошо, малышка.

Я неуверенно подхожу к нему, пытаясь заглянуть через плечо, но он слишком чертовски огромный.

— Я боялась за тебя, — шепчу я, чувствуя, как глаза начинает щипать от слез.

Он занимает собой весь дверной проем — широкая стена защиты, из-за которой я не вижу того, кто находится позади.

— Все хорошо, — говорит он, но голос противоречит словам.

В его глазах клубится тревога, словно он едва сдерживает бурю.

— Все хорошо. Пока, — поправляется он. — Иисус, Мария и Иосиф. Это мой друг.

Он подходит ко мне, напряженный, и, бросив через плечо полный угрозы взгляд, рычит: — Оставайся там. Моя жена не одета. Ты не увидишь ее в таком виде.

Затем громче и жестче: — Стой, блядь, где стоишь, иначе я разнесу твои гребаные яйца в клочья.

— Полегче, Маккарти. Господи, — отзывается другой голос, грубый и чуть выше, чем у Шеймуса.

— Давай тебя оденем, — говорит Шеймус так, будто ничего особенного не происходит.

Но я слышу это в его голосе: будь его воля, он закутал бы меня с головы до ног, спрятав каждый сантиметр тела.

Забавно, ведь сам он почти голый. Я бросаю на него взгляд.

— Ты разгуливаешь в одних боксерах.

— Зоя, — произносит он с густым предостережением в голосе, словно протаскивает мое имя по раскаленным углям.

И даже сейчас… даже когда воздух звенит от напряжения, мое сердце начинает биться быстрее. Мне нравится, когда он так со мной разговаривает — строго и собственнически. Рядом с ним я чувствую себя маленькой.

Защищенной.

Желанной.

Я беру легинсы и натягиваю их. Бросаю на Шеймуса взгляд. Он наблюдает за мной, прищурившись, словно пытается понять, надела ли я бюстгальтер.

Моя грудь слишком маленькая, чтобы это имело значение.

— Меня никто не увидит, — бормочу я, хватая толстовку.

— Надень мою, — твердо велит он, натягивая джинсы.

Я уже открываю рот, чтобы ему съязвить, возможно, сказать что-нибудь колкое о том, что он и сам ходит полуголым, но тут же закрываю.

Наверное, сейчас не время.

— Хорошая девочка, — бормочет он, и, черт возьми, мне нравится, как он раскатывает «р». — Идем знакомиться с моим лучшим другом.

Я иду за ним в гостиную. За столом сидит крупный мужчина со светло-каштановыми волосами, завивающимися на концах, и карими глазами, в которых пляшет что-то непонятное. Телосложением он похож на Шеймуса — широкоплечий, внушительный. На нем выцветшая майка и потертые джинсы. Мускулистые руки покрыты татуировками. Он выглядит суровым, но смотрит на меня с неожиданной теплотой.

— Мой кузен Колм, — представляет его Шеймус. — Колм.

Произнося имя, он слегка вскидывает подбородок, и в этом слове звучит гордость.

— Моя жена Зоя.

— Очень рад познакомиться, Зоя, — говорит Колм и почтительно кивает.

— Я тоже рада, — мягко отвечаю я. — Я как раз собиралась приготовить Шеймусу завтрак. Вы голодны?

Я все еще стою.

— Зоя. Сядь, — рявкает Шеймус.

Я сажусь не раздумывая, сложив руки на коленях. Глаза Колма искрятся, словно он прекрасно знает, каков Шеймус, и понимает, что именно мне еще предстоит о нем узнать.

По всей видимости, порядки Шеймуса ему хорошо знакомы.

Шеймус накрывает мою ладонь своей, гораздо большей.

— Я знаю, красавица. И обещаю, у тебя еще будет возможность. Но сейчас я хочу, чтобы ты сидела.

Его голос низкий и оберегающий, но не снисходительный. Он не обращается со мной как с ребенком.

Он меня защищает.

Это разные вещи.

— Итак, ангел, — говорит Шеймус, — Колм пришел рассказать, что происходит.

— Думаю, если бы не твоя мать, отец уже взял бы этот чертов замок штурмом, — добавляет Колм, наполовину шутливо, наполовину серьезно.

Шеймус выдыхает и поворачивается ко мне.

— Моя мама умеет смягчить отца так, как никто другой. Хотя бы немного.

— Думаю, твой отец подозревает, что что-то происходит, — говорит Колм. — Но тебе придется многое объяснить, верно?

— Нет, — тихо, но окончательно отвечает Шеймус. — Мне почти не перед кем объясняться. А вот работы у меня действительно много.

Он поворачивается ко мне и неотрывно смотрит в глаза.

— Я не стану извиняться за то, что забрал Зою. Она моя. Принадлежит мне. Другой не будет.

Колм улыбается и один раз кивает.

— Хорошо.

Это так на него похоже.

Так по-шеймусовски.

— Я намерен оставаться здесь с женой столько, сколько смогу, — спокойно и решительно говорит Шеймус. — А когда придет время… когда мне придется уйти, я уйду. Думаю, у нас есть еще как минимум одна ночь.

Колм морщится.

— Наверное, мать уговорила отца дать тебе эту ночь, да? Брэнсон пока ушел.

— В жопу Брэнсона, — рычит Шеймус.

Господи. Я вспоминаю рассказанную им сказку о короле и его доверенном советнике, который пытался захватить трон.

Я точно знаю, кто такой Брэнсон.

Колм выдерживает взгляд Шеймуса, даже не вздрогнув.

— Пора, — говорит он.

Шеймус не моргает, но что-то внутри него сдается — нечто тихое, истонченное до предела. Тяжесть и усталость проступают на его лице.

— Я так и думал, — отвечает он.

В этих словах нет желания бороться, но нет и капитуляции. Только неизбежность. Взгляд Колма снова скользит ко мне — острый и холодный, но не враждебный. Он оценивает меня, просчитывает, во что им обойдется мое происхождение и сколько всего я уже успела изменить.

— Они знают, — говорит Колм. — Или скоро узнают. Когда ты забрал ее, то все ясно дал понять.

— Ага, — отвечает Шеймус.

Никаких извинений.

Просто факт.

— Тогда действуй на опережение, Шеймус. Покажись им, прежде чем они начнут вышибать двери. Ты знаешь, как все устроено.

Его голос становится ниже, серьезнее, словно сила притяжения в комнате внезапно увеличилась.

— Ты знаешь своего отца. И потеряешь последние крохи его снисхождения, если не начнешь действовать сейчас.

Шеймус отвечает не сразу. Его челюсть намертво сжимается, а знакомое подергивание щеки выдает напряжение. Он смотрит на Колма так, словно не знает, поблагодарить его или что-нибудь разбить.

Наконец один раз кивает.

— Завтра мы поедем.

Мое сердце сбивается с ритма.

Завтра.

Теперь это не просто нависающая над нами возможность.

Это обещание.

План.