Если я развалюсь, никто из них тоже не сможет держаться прямо, потому что я младшая. Та, которую все считают сделанной из железа и злости. И если даже я не смогу устоять перед этим, тогда кто сможет?

— Я знаю, на кого ты работаешь, Шеймус, — повторяю я. — И ты не хуже меня понимаешь, что между нами ничего не может быть. Ни сейчас. Никогда.

Я пытаюсь отступить, но он держит слишком крепко.

— Почему ты решила, что мои слова ничего не значили? — спрашивает он, сужая глаза, словно пытается понять нечто, никак не укладывающееся у него в голове. — Почему, по-твоему, я приходил неделю за неделей и рисковал ради тебя всем?

— Рисковал всем? — шиплю я, качая головой. Мой голос пропитан горечью, каждое слово острое.

Я моргаю, и по щекам скатываются горячие тяжелые слезы. — Ты даже не готов рискнуть тем, что нас увидят вместе. Не позволяешь никому узнать, что между нами что-то было.

— А ты позволишь? — спрашивает он.

Я отвожу взгляд, потому что мы оба уже знаем ответ.

Нет. Разумеется, не позволю.

— Ты думала, что я тебя бросил? — снова спрашивает он. Больно видеть, как он смотрит на меня — словно сердце ломается прямо у него в груди. — Ты правда решила, что после всего этого, после всех наших встреч я просто тебя оставлю?

— А что еще я должна была думать? — спрашиваю я и снова моргаю. Новые слезы быстро текут по лицу густыми безмолвными ручьями. — Что я должна была думать, Шеймус, после всех твоих слов и обещаний, когда ты просто не появился? Ты не мог отправить сообщение? Передать мне весточку? Ничего? За все это время? — Я качаю головой. — Я приходила ради тебя, — шепчу я, не в силах на него посмотреть. Я не хочу видеть жалость в его глазах. Не хочу, чтобы он понял, насколько я слаба на самом деле. — Я приходила. Неделю за неделей. Сидела в том же углу, пила тот же напиток. Приходила в поисках своего мистера Четверга. Рисковала всем, лишь бы сидеть там и ждать тебя. А ты… — Мой голос ломается. — Ты так и не вернулся.

— Я не мог, любимая, — мягко отвечает он.

— Не называй меня так. — Я качаю головой и снова отворачиваюсь. — Не смей. А теперь ты заявляешь, что я тебя предала? Как ты смеешь?

Его взгляд становится острым.

— Зоя, ты прочитала информацию, которая предназначалась не тебе.

— Ты собирался убить мою семью, потому что Гробовщик тебе приказал!

Мой голос звучит слишком громко. Я тут же заставляю его стихнуть и продолжаю шепотом.

— Ты работаешь на человека, который хочет стереть мою семью с лица земли, Шеймус.

Для переговоров больше не осталось места.

— Нас больше не может быть, — с горечью говорю я. — Уходи. Позволь мне выйти за этого напыщенного типа. — Я подавляю всхлип. — Исчезни. Возвращайся в Ирландию. Служи своему Гробовщику.

Я даже не пытаюсь скрыть горечь, кровоточащую в каждом слове.

— Зоя, — рычит он, но прежде, чем успевает договорить, в дверь снова стучат.

— Зоя, это я, Яна. Хочу кое-что тебе показать.

Он отпускает меня, и я прижимаю ладонь ко рту. Как мне его спрятать?

Дверная ручка поворачивается, и, боже мой, вот она. Я судорожно вдыхаю, ожидая увидеть потрясение на ее лице. Жду, что Яна достанет пистолет и выстрелит ему точно между глаз. Но она даже не моргает. Ни малейшего удивления.

Я с трудом сглатываю и осмеливаюсь оглянуться через плечо.

Окно распахнуто настежь. Занавески колышутся на ветру, словно призраки.

Он исчез.

Шеймус исчез.

Мой Шеймус. Мужчина, которого я ненавижу.

Мужчина, по которому все еще тоскую.

Он вернулся в мою жизнь в худший из возможных моментов — именно тогда, когда был мне меньше всего нужен. А теперь снова исчез.

— С тобой все хорошо? — спрашивает Яна. Ее лицо осунувшееся и бледное. — Ты выглядишь так, словно увидела призрака.

Увидела ли?

С призраком справиться было бы легче.

Я вздыхаю и выдавливаю слабую, дрожащую от слез улыбку.

— Я в порядке.

Это самая огромная и дерзкая ложь из всех, что я когда-либо произносила. Значительнее той ночи, когда я отправила братьев на склад. Значительнее погони за призраками, которую для них устроила. Эта ложь мрачнее. Глубже.

— Я в порядке, — снова шепчу я, надеясь, что, если повторить это достаточно много раз, слова начнут казаться правдой. Надеясь, что они сошьют воедино кровоточащие осколки моего сердца.

В ночь перед свадьбой я засыпаю в слезах.

Я пытаюсь не плакать — кому нужны свадебные фотографии с опухшими глазами и покрытыми красными пятнами щеками?

Но я не знаю, как остановиться. Не знаю, что еще делать.

Не знаю, о чем еще думать и как унять боль внутри. Она очень похожа на пустое горе, которое я испытывала после смерти родителей.

Все внутри ободрано. Выскоблено. Выпотрошено.

Тогда я была ребенком. Слишком маленькой, чтобы понять все до конца.

Теперь боль приходит из другого места. Потому что теперь я знаю слишком много.

И это знание становится раной совершенно иного рода.

Я просыпаюсь рано и смотрю в открытое окно. Одна половина меня надеется, а другая молит, чтобы он оказался там. Чтобы я увидела его снова, хотя бы еще один раз, несмотря на понимание, что это меня убьет и не успокоит боль в сердце. Скорее сделает только хуже.

Я могу представить его там.

Сидящего на подоконнике. Голубые глаза неотрывно смотрят на меня, щеки раскраснелись от эмоций, а в уголке губ появилась эта сводящая с ума ямочка.

Я видела, как слово Гробовщик ударило его словно тяжелым брусом.

Он не знает, что мне известно, кто это на самом деле. Но теперь я произнесла все вслух. Разоблачила Шеймуса, показав, кем он является.

И поэтому… он больше никогда не вернется.

Не сможет. После сегодняшнего дня на моем пальце будет кольцо, а меня будут звать Зоя Морозова.

О боже. Все могло быть хуже, напоминаю я себе. Жених мог оказаться жестоким.

Наверное, это хоть что-то. Я с трудом сглатываю и вытираю глаза, злясь на себя за слезы. Поймав собственное отражение в зеркале, вижу, что они опухли не так сильно, как я боялась. Выглядят не лучшим образом, но и не безнадежно.

Я одеваюсь на собственную свадьбу.

Одна.

А что, если Павел жесток? Я слышала ужасные истории. Все мы слышали. Именно поэтому теперь никто из родных не способен смотреть мне в глаза.

В дверь тихо стучат.

— Да, — обреченно отвечаю я.

В комнату проскальзывает Полина.

Полина с такими длинными светлыми волосами, что они почти касаются ягодиц. С мягкими, понимающими глазами и нежной душой, рядом с которой все становится чуточку менее острым.

— Как ты? — ласково спрашивает она, словно осторожностью способна сделать все происходящее терпимым.

Я лишь вздыхаю.

— Ох, милая, — произносит она, опускаясь на край кровати и беря меня за руку. — Ты плакала. Мне так жаль.

Ее голос дрожит.

— Если бы ты только знала, как Рафаил мучился из-за этого решения… Если бы я могла тебе рассказать…

Она замолкает и качает головой.

— У тебя были женихи, знаешь ли. Много. Мужчины хотели на тебе жениться. Но Рафаил проверил каждого до единого.

Она не преувеличивает.

— Он изучил их вдоль и поперек. Мы обсуждали все наедине, только вдвоем. Разговаривали с их семьями. Задавали правильные вопросы. Все выглядело так, словно… они устраивались на работу или что-то в этом роде.

Она издает сухой смешок — тот, что не касается глаз. Словно эта нелепая подробность должна заставить меня почувствовать себя лучше.

Не заставляет.

— Он просто хотел найти того, кто будет о тебе заботиться, — мягко говорит Полина. — И этот мужчина будет.

Я скованно киваю.

— У тебя ведь все хорошо сложилось?

Ее брак с моим братом.

Она убирает волосы с моего лица, наклоняется и целует в висок. Жест маленький, но искренний.

— Да, дорогая. Сложилось. Такое возможно, понимаешь? — продолжает она, мягко уговаривая меня. — Особенно когда мужчина женится на такой женщине, как ты.