Мне подобная судьба не уготована. Я уже встретила единственного мужчину, который мог бы полюбить меня именно так… или мне казалось, что мог.

А теперь? С будущим женихом я виделась дважды. В первый раз он прибыл с целой свитой — богатой, лощеной и безупречно одетой. Сам Павел больше походил на модель с обложки финансового журнала, чем на мужчину, собирающегося жениться.

Он богат, в этом нет сомнений. У меня будет все, чего только можно пожелать, — кроме, разумеется, единственного, что мне действительно необходимо.

Он приехал в сопровождении блестящих черных внедорожников, всем своим видом кричащих о власти и защите. Но я не показала, что впечатлена. И это его разозлило. Павел хмуро смотрел на меня, явно ожидая, что я упаду в обморок от восторга.

Не дождется. Я не такая.

Во время второго визита он отвез меня в настолько престижный ресторан, что арендовал весь первый этаж. Некоторые на моем месте были бы польщены. Я — нет. С официантами он обращался как с грязью. Трижды возвращал стейк. Жаловался на качество воздуха.

Кто вообще так делает?

И мои братья выдают меня за него замуж.

Он не урод. Вообще-то довольно привлекательный. Сильный, высокий, подтянутый, наверное. Но почти на меня не смотрит. У него гнусавый голос, и он без конца говорит о финансах и политике. Это изматывает.

Завтрашний день должен стать праздником, но вместо этого мне кажется, будто меня ведут на плаху. Я смотрю на платье так, словно это пара наручников.

Вздох. Я веду себя слишком драматично. Он не… настолько плох.

Но он и не Шеймус.

У окна раздается тихий звук.

Я замираю. Один стук. Затем второй.

Желудок проваливается. За стеклом мелькает рука.

Моя комната находится на втором этаже. Кто, черт возьми…?

Кем бы он ни был, ему пришлось миновать камеры, а затем взобраться по проклятой стене дома.

С колотящимся сердцем я подхожу к окну и приоткрываю его на крошечную щель. Разумнее всего было бы позвать братьев, но что-то меня останавливает.

— Вот и моя девочка.

Грудь сжимается, по телу разливается жар. Вспыхивает злость, но с ней сплетено нечто другое — опасное. Нечто похожее на… надежду.

Шеймус?

— Что ты здесь делаешь? — шиплю я. — Они, блядь, тебя убьют.

— Следи за языком, — шепчет он.

Нет. Мы не можем снова вернуться к прежним привычкам. Я не позволю ему вновь затянуть меня на свою орбиту.

А затем он уже здесь. Я помогаю ему протиснуться через окно в мою комнату.

Шеймус. Все сто восемьдесят с лишним сантиметров суровой мужской красоты. Голубые глаза сияют еще ярче, чем мне запомнилось. Эти растрепанные волосы, ямочка на щеке. Эта челюсть.

Эти губы… Боже, эти губы, прикосновения которых я хотела ощутить на каждом дюйме своего тела. Татуировки на его руках. Певучие ирландские интонации, от которых я по-прежнему теряю себя.

Эта комната слишком мала для нас двоих.

Я захлопываю за ним окно. Слава богу, в спальнях у нас нет камер.

— Тебе нельзя здесь находиться.

— Но я здесь, — просто отвечает он.

Однако его улыбка кажется неправильной. Отстраненной. Настороженной.

Он злится?

На меня?

— Зачем ты пришел, Шеймус? — резко спрашиваю я, вскидывая голову. — Ты меня бросил.

— Бросил? — рычит он, хищно приближаясь. — Зоя. Иисусе, детка. Меня арестовали.

Он говорит едва слышно, и я замечаю шаги в коридоре. Прижимаюсь ухом к двери — наступает тишина.

Мы в безопасности…

Пока.

Сердце бьется так быстро, что у меня кружится голова.

Его… арестовали?

— Я сидел в тюрьме, — говорит он.

Теперь, когда Шеймус стоит ближе, я замечаю корки от ран на его шее и плечах, измученное выражение глаз. Российские тюрьмы печально известны своей жестокостью. Желудок проваливается.

Он был…

Он был в тюрьме?

— Завтра я выхожу замуж, — шепчу я, качая головой и пытаясь изгнать его из мыслей. — Все, что было между нами, никогда не было настоящим. Ты все подстроил.

Но я лишь произношу вслух то, чего боялась.

Я хочу, чтобы он доказал мою неправоту.

— Я? — Он делает шаг ближе, его глаза темнеют. — Это ты меня предала.

— Что? — Я вскидываю руки. — О каком черте ты говоришь, идиот?

Он рычит, и меня внезапно охватывает пламя.

Я думала, что покончила с ним. Что освободилась. Но он здесь — теплый, настоящий, — и мое сердце болит.

— Я знаю, что ты выходишь замуж. Ты хоть представляешь, блядь, насколько трудно сбежать из тюрьмы?

Он сбежал из тюрьмы.

Ради меня?

О боже.

Вот почему он исчез. Почему не отвечал. Почему не появлялся неделю за неделей, месяц за месяцем.

— Зачем? — спрашиваю я, хотя знаю, что вопрос бессмысленный.

Он способен на что угодно.

Как и мои братья.

— Неважно, — рычит он. — Я никогда тебя не бросал. Пытался вернуться. Но не мог.

Он стоит слишком близко. Ладонь собственнически обхватывает мой затылок, и я таю.

— А теперь ты выходишь за другого.

— Думаешь, я этого хочу? — огрызаюсь я. — Думаешь, я хочу выйти за этого напыщенного ублюдка?

— Следи за языком, — снова цедит он, теперь уже удерживая меня за челюсть.

Я приближаюсь и тыкаю пальцем ему в грудь.

Он даже не вздрагивает.

— Хорошо. Тебя арестовали. Но ты все равно меня бросил, — говорю я, ненавидя то, как ломается голос. — Я просила тебя вернуться — и что теперь? Ты сбежал, потому что узнал о моей свадьбе? А до этого не мог отправить хотя бы одно сообщение?

Снова раздаются шаги.

Мы замираем.

Тихий стук в дверь.

— Зоя? С тобой все хорошо?

Это Полина.

Милая, заботливая Полина.

Жена Рафаила.

— Все нормально, — громко отвечаю я. — Просто разговариваю по телефону. Прости.

Снова лгу.

Уф.

— Хорошо, — мягко говорит она. — Дай знать, если тебе что-нибудь понадобится. Я знаю, насколько тяжелым может быть такой вечер.

Она ничего не знает.

Не может знать.

— Спасибо. Я сейчас просто лягу спать.

Все они чувствуют себя виноватыми.

Знают, что я выхожу за мужчину, которого не люблю.

Я жду, пока шаги Полины полностью не стихнут, а затем понижаю голос.

— Зачем ты на самом деле пришел, Шеймус? Ты попал в тюрьму. Наверное, заслуженно. А я выхожу замуж.

Я с трудом сглатываю.

— Возможно, я тоже это заслужила.

— Связываться с тобой было слишком опасно, — шепчет он. — Я не мог рисковать. Не мог до тебя добраться.

— Все, что было между нами… — Глаза начинает жечь. — Чем это являлось на самом деле? Тайными встречами в дальнем углу паба?

Он сужает глаза.

— Думаешь, это все?

— Теперь я знаю, кто ты, — говорю я. — Ты работаешь на Гробовщика.

Что-то мелькает на его лице, подтверждая мои слова.

Я была права.

— Ему принадлежит весь Дублин. Возможно, даже больше. Он совершал ужасные вещи, правда?

А Шеймус работает на него.

— Я знаю, кто такой Гробовщик, — говорю я, и голос дрожит, несмотря на все попытки удержать его ровным. — Я слышала истории, Шеймус. Знаю, чем он занимается. А ты… ты работаешь на этого человека. На самого безжалостного и бессердечного ублюдка во всей Ирландии. Я знаю. Слышала, как ты разговаривал с ним по телефону. Сразу после того, как убил всех тех людей. Ты их вырезал. Просто поливал пулями, словно они ничего не значили. — Мой голос ломается. — А на их месте должна была быть моя семья.

Он открывает рот, собираясь что-то сказать, но я качаю головой.

— Нет. — Слово вырывается хриплым шепотом — резким, режущим, потому что я не могу позволить себе повысить голос. Не тогда, когда Полина находится совсем рядом, в коридоре. Не тогда, когда моя семья балансирует на грани, готовясь к тому, что я сломаюсь.

Они боятся за меня. Боятся момента, когда я не выдержу, потому что никто не хочет видеть, как Зоя Копылова рассыпается на части. Если я сломаюсь, все жертвы окажутся напрасными. Каждый продуманный шаг… бессмысленным.