Я видела его спину, широкие плечи, то, как он одним движением встал между мной и Валерой, как даже не обернулся ко мне, потому что смотрел только на него.

Валера сначала еще пытался что-то орать, махал руками, пятился, но Саша шел на него так, что вся его наглость на глазах сдувалась.

Я хотела сказать “не надо”, хотела схватить его за рукав, потому что Даня был в коридоре, потому что полиция могла приехать в любую секунду, потому что если Саша сейчас сорвется, это станет уже другой бедой, но у меня язык будто прирос к нёбу.

Я стояла у окна, держалась за подоконник и чувствовала, как по губе течет кровь.

Перед глазами плыло, стены слегка ехали в сторону, и в голове билась только одна мысль: Даня. Где Даня? Видит ли он? Боится ли? Господи, только бы он не кинулся сюда. Только бы Валера до него не добрался.

А потом все превратилось в грохот. Саша дернул Валеру за грудки, тот попытался вывернуться, зацепил плечом стул, стул с треском ударился о пол, из коридора донесся Данькин сорванный голос, а следом уже послышались чужие шаги, команды, резкие мужские голоса.

Полиция приехала так быстро, что я даже не сразу поняла, что это они. Потом уже в голове щелкнуло: Даня. Это Даня вызвал.

Мой мальчик успел позвонить, пока Валера удерживал меня в гостиной, пока я пыталась вырваться, пока этот лысый черт орал, что сейчас поставит меня на место.

Я увидела в коридоре людей в форме, увидела, как один сразу бросился к Валере, второй к Саше, услышала:

— Руки! Отойти! Всем стоять! — и только тогда меня по-настоящему затрясло.

Валера оказался на полу первым. Даже сейчас, когда его прижали к паркету, он пытался отползти от Саши, как огромный таракан от тапка.

Одной рукой цеплялся за дорожку, второй закрывал лицо, ругался, хрипел, что его избили, что он заявление напишет, что это его квартира, что я сама его довела.

Я смотрела на него и не узнавала человека, с которым жила. Хотя, может, только сейчас и узнала. Вот он, весь настоящий, без домашней майки, без “Люб, кофе сделаешь?”, без ленивых улыбок и привычных отговорок.

Настоящая Холера… именно настоящая, потому что мужчиной после его поступка… я его назвать не могу.

Красный, злой, трусливый. Только что орал на женщину и ребенка, а теперь отползает по коридору от мужчины, который оказался сильнее.

И мне от этой картины стало так гадко, что тошнота поднялась к горлу. Я бы, наверное, сама упала, если бы не держалась за подоконник.

Сашу удерживали двое. Он еще пытался вырваться, плечом дернулся, головой мотнул, и один полицейский сразу рявкнул:

— Стоять! Руки убрал!

Саша будто не слышал. Он смотрел только на Валеру. Взгляд у него был такой, что у меня сердце обмерло.

Я видела в нем не просто злость. Там была та грань, за которой человек уже не думает о последствиях. И это пугало меня сильнее, чем Валера на полу.

Потому что я знала, что Саша сейчас может сделать такое, что потом уже не отмотать назад. Он офицер. У него служба.

Его и так, кажется, трясло после всего с матерью, после Дани, после этих одиннадцати лет.

А теперь еще я с разбитым лицом у окна.

Господи, да что же я за наказание такое? Почему все, кто оказывается рядом со мной, в итоге попадают в эту мясорубку?

— С вами все в порядке? — рядом оказался полицейский, молодой, темноволосый, с блокнотом в руке. Он смотрел на мое лицо, на кровь, на руку, которой я держалась за подоконник. — Женщина, слышите меня? Скорая нужна?

Я хотела ответить, что да, слышу, что все нормально, что только сына надо вывести, что Шарапова не трогайте, он защищал, что Валеру заберите к чертовой матери, но слова застряли. Я открыла рот и выдохнула какой-то обрывок. Голова кружилась сильнее.

Комната дернулась, и полицейский шагнул ближе, будто готовился меня подхватить.

А я вдруг увидела, как Сашу начинают уводить к выходу.

Один держал его за локоть, второй шел рядом, контролировал, чтобы он снова не рванул к Валере. И вот тут меня прорвало.

— Саша! — выкрикнула я, сама испугавшись своего голоса. — Саша, он не виноват!

Шарапов сразу повернул голову. В одно мгновение. Будто только мой голос мог прорезать весь этот шум. Увидел меня, дернулся вперед, но его тут же удержали.

— Люб! — рявкнул он. — Сядь! Не стой!

И снова повернулся к Валере, который уже пытался подняться на локоть под руками полицейского.

— А тебе крышка, понял?! Ты за это ответишь, тварь! Я тебя из-под земли достану! Я тебя достану!

— Хватит! — рявкнул один из сотрудников. — Успокойтесь!

— Он ее ударил! — Саша дернулся так, что полицейскому пришлось навалиться плечом. — Ударил!

— Разберемся.

— Да что вы разберетесь?! — он орал уже на них, но взгляд все равно возвращался ко мне. — Люб, Даню уведи! Слышишь? Уведи его!

Я повернулась к кухне и наконец увидела сына. Даня стоял в дверном проеме, с телефоном в руке, бледный, растерянный, глаза огромные.

Он смотрел то на меня, то на Сашу, то на Валеру, которого уже поднимали с пола. И в этом детском лице было столько ужаса, что мне стало уже не до себя.

Ни до губы, ни до крови, ни до полиции, ни до того, что Сашу могут увезти.

Мой ребенок видел все это.

Мой сын, которого я всю жизнь пыталась защитить от грязи, стоял посреди кухни и смотрел, как взрослые мужчины орут, дерутся, как его мать стоит с разбитым лицом.

Я шагнула к нему, но меня повело в сторону. Полицейский тут же взял меня под локоть.

— Сядьте, пожалуйста. Вам нехорошо.

— Не надо скорую, — сказала я слишком быстро. — Не надо. Я сейчас умоюсь. Все нормально.

— У вас кровь.

— Он меня толкнул, я ударилась. Но скорая не нужна. Даня... Даня, иди сюда.

Сын сделал шаг, потом еще один. Подошел ко мне, но не обнял сразу, будто боялся причинить боль.

Я сама притянула его к себе одной рукой, прижала к боку, почувствовала, как его трясет, и вот тогда меня накрыло окончательно. Не слезами даже, а каким-то пустым ужасом.

Если бы Валера дернулся к нему. Если бы сын попытался встать между нами. Если бы Саша не приехал. Если бы полиция задержалась. В голове одна за другой вспыхивали эти “если”, и от каждого становилось плохо.

Валеру тем временем подняли.

Он уже не орал так громко, только бормотал, что он потерпевший, что его избили, что у него свидетели будут, что жена сама довела, что он пришел поговорить, а на него набросился какой-то мужик. Я смотрела на него и чувствовала, как меня начинает трясти уже от злости.

Вот же подлец.

СУКА.

Только что держал меня, не выпускал из гостиной, угрожал, орал так, что ребенок вызвал полицию, а теперь стоит, изображает обиженного.

На рубашке у него оторвана пуговица, на щеке красное пятно, нос вроде целый. Жив, здоров, еще и языком мелет.

А Саша, который влетел сюда, потому что увидел открытую дверь и услышал крик, теперь стоит под руками полиции.

— Он защищал меня, — повторила я уже тверже, глядя на капитана, который как раз подошел ближе. — Слышите? Он защищал меня. Валера ворвался в квартиру, он меня удерживал, угрожал, толкнул. Я ударилась лицом. Сын вызвал полицию. Саша пришел уже после.

Капитан посмотрел на меня внимательно, потом на Даню, потом на Валеру, который тут же начал что-то бурчать.

— В отделении объяснение дадите. Сейчас всех доставим, там оформим. Вам медпомощь нужна? Фиксировать побои лучше сразу.

Побои….

Это слово ударило так мерзко, что я даже зажмурилась на секунду. Побои. У меня. В моей квартире. От моего мужа. Да как я вообще до этого дошла?

Как впустила такого человека в дом? Как позволила Дане жить рядом с ним? Я же видела звоночки, видела его раздражение, видела, как он может говорить гадости и потом делать вид, что пошутил. Но чтобы вот так... чтобы руками... Господи.

Хорошо, что машина тогда сломалась… иначе никогда бы не узнала, какая он скотина.

— Я умоюсь, — выдохнула я. — Потом поеду. Только сына...