— Юрист не успел назвать сумму.

— Соглашение подписывал я.

— Тогда почему говорил, что оно тебя ни к чему не обязывает?

— К браку не обязывает. К деньгам — да.

— Большим?

— Достаточным.

— И ты просто их отдашь?

— Да.

— Из-за метки?

Данил поворачивает голову.

— Из-за тебя.

Сердце сбивается.

Метка отзывается ровным теплом, словно внутри неё существует собственная оценка правильных слов.

— Ты мог расторгнуть договор раньше.

— Мог.

— Почему не сделал?

— Было лень разбираться с советом, отцом и Вольскими из-за женщины, которая меня не интересовала.

— А теперь?

— Теперь меня интересует женщина, которой это мешает.

Ответ опять оказывается слишком прямым.

Я опускаю взгляд на собственные руки.

— Это не исправляет того, что ты скрыл.

— Знаю.

— И не отменяет того, что делал раньше.

— Знаю.

— Тогда почему ты так спокоен?

— Потому что решаю проблему.

— Человеческие чувства нельзя решить уведомлением юриста.

— Твои попробую другими способами.

— Какими?

Данил подаётся ближе.

— Верну в кровать добровольно. Покажу, что могу выполнить хотя бы часть твоих условий. Заставлю привыкнуть к метке. Потом женюсь.

Лицо загорается.

— Ты опять решил за двоих.

— Свадьбу могу оставить тебе.

— Очень щедро.

— Платье тоже.

— Данил, прекрати.

— Хорошо.

Он откидывается на сиденье и прикрывает глаза.

Через несколько секунд его правая рука снова ложится между нами, ладонью вверх.

Я смотрю.

— Что?

— Метка болит.

— У меня тоже.

— Возьми.

— Это не решит разговор.

— Решит боль.

Он прав. Я вкладываю пальцы в его ладонь.

Жжение под кожей сразу ослабевает.

Данил сжимает мою руку, но больше ничего не говорит.

У входа в клинику нас уже ждут врач, медсестра и двое сотрудников охраны. Данила ведут в перевязочную, меня — в кабинет обследования связи.

Мы расходимся в коридоре.

Метка тут же стягивает плечо.

Я останавливаюсь.

Данил тоже.

Расстояние между нами составляет всего несколько метров, но связь уже реагирует.

Врач замечает:

— Первые сутки лучше оставаться на одном этаже. Кабинеты рядом.

— Мы не обязаны находиться в одной комнате? — уточняю я.

— Нет. Организм должен постепенно привыкать к дистанции.

Данил смотрит на него.

— Она будет рядом со мной.

— Вы будете мешать осмотру, — отвечает врач. — И собственному лечению.

— Двери оставьте открытыми.

— Данил, — говорю я.

Он переводит взгляд.

— Я сама позову, если станет плохо.

— Сразу.

— Обещаю.

Только после этого он позволяет медсестре увести себя.

В кабинете меня просят снять пальто и водолазку с одного плеча. Метка выглядит темнее, чем утром. Золотое свечение исчезает, но линии под кожей сохраняют чёткую форму.

Врач проводит сканером несколько раз, измеряет температуру и берёт кровь.

— Вторичный статус прежний, — сообщает он. — Бета. Гормональный профиль стабилен.

— Тогда почему метка принялась?

— У нас есть две версии. Первая — редкая индивидуальная восприимчивость к феромонам конкретного альфы. Вторая — связь сформировалась из-за сильного эмоционального и физического отклика во время гона.

Щёки вспыхивают.

— Это значит, что я всё-таки омега?

— Нет. У вас отсутствуют признаки омежьего цикла. Организм принял связь, но вторичный пол не изменился.

— Можно её убрать?

Врач снимает перчатки.

— Сейчас безопасного способа нет.

— А небезопасный?

— Подавление специальными препаратами и хирургическая обработка места укуса. Для обычной метки риск серьёзный. В вашем случае последствия предсказать невозможно.

— Какие?

— Болевой шок, нарушение гормональной системы, повреждение нервных окончаний. Связь уже двусторонняя, поэтому пострадать может и Данил.

Я смотрю на тёмный узор.

— То есть я связана с ним навсегда?

— Я бы пока не использовал слово «навсегда». Медицинских данных недостаточно. Первые месяцы метка будет особенно активной. Потом реакция на расстояние ослабнет.

— Насколько далеко я смогу находиться?

— Сегодня — в пределах нескольких километров. Через неделю, если показатели останутся стабильными, расстояние внутри города не должно причинять сильной боли. Дальше будем наблюдать.

Значит, я могу уйти.

Не сегодня далеко. Не сразу в другой город.

Но могу.

— Метка заставит меня хотеть быть рядом? — спрашиваю я.

Врач понимает, что именно волнует.

— Она усиливает уже существующие эмоции, телесную реакцию и тревогу при разлуке. Новые чувства создать не должна.

— То есть если мне захочется вернуться, я не пойму, это моё решение или связь?

— В первые дни различить будет сложно. Поэтому не принимайте важных решений под давлением боли или гона.

Очень своевременный совет.

Все важные решения мы уже принимаем.

После обследования мне обрабатывают укус и наклеивают тонкую прозрачную повязку, которая не скрывает узор. Затем проводят в небольшую палату. Данил находится в соседней.

Дверь между комнатами оставляют открытой.

Он сидит на кровати без рубашки. Плечо зашивают заново, левую руку фиксируют мягкой повязкой к корпусу. На тумбочке стоят лекарства и стакан воды.

— Что сказали? — спрашивает он.

— Я остаюсь бетой.

— Знаю.

— Откуда?

— Почувствовал облегчение.

— Перестань разбирать мои эмоции.

— Не могу.

— Тогда хотя бы не комментируй каждую.

— Это скучно.

Я сажусь на кресло у окна, сохраняя расстояние.

— Связь не заставляет меня тебя любить.

Данил щурится.

— Ты спросила?

— Да.

— И что ответили?

— Она усиливает то, что уже есть.

— Отлично.

— Для тебя всё отлично.

— Ты сама пришла ко мне во время гона.

Лицо снова вспыхивает.

— Это было моё решение одной ночью.

— Достаточно.

— Нет.

— Для метки оказалось достаточно.

Я отворачиваюсь к окну.

За стеклом виднеется закрытый двор клиники, чистые дорожки и чёрные автомобили возле служебного входа. Снег перестаёт, на сером небе появляется светлая полоса.

— Данил, — произношу я, не оборачиваясь. — Почему ты подписал соглашение о помолвке?

— Отец уже рассказал основу.

— Хочу услышать от тебя.

Он молчит несколько секунд.

— После «Рубежа» дело пытались снова открыть. Отец Корсакова давил через прессу и прокуратуру. Компания потеряла два крупных кредита. Вольские выкупили часть долга и дали гарантии банкам.

— В обмен на свадьбу?

— На публичную помолвку и будущий брак.

— Ты согласился ради компании?

— Ради контроля над своим трастом. Отец собирался ограничить мне доступ к деньгам и назначить управляющего, пока я не закончу университет.

— То есть ты подписал ради собственной свободы.

— Да.

Он даже не пытается сделать поступок благороднее.

— Арина тоже согласилась добровольно?

— Да.

— Почему?

— Ей нравилось имя Громовых, будущая доля в компании и идея получить сильного альфу.

— А ты ей нравился?

— Думаю, да.

— Ты не знаешь?

— Не спрашивал.

— Вы вообще разговаривали?

— Иногда.

— О чём?

— Она рассказывала о свадьбе. Я говорил, что её не будет.

— И после этого приезжал с ней на мероприятия.

— По условиям договора.

— Позволял называть себя женихом.

— Мне было всё равно.

Я поворачиваюсь к нему.

— Вот именно. Тебе было всё равно, поэтому Арина продолжала ждать, семьи строили планы, а я ничего не знала. Ты решил, что чужие ожидания значения не имеют, пока они не мешают тебе.

— Да.

— Ты понимаешь, насколько это жестоко?

— Понимаю.

— И что будешь делать?

— Расторгну соглашение, выплачу компенсацию и публично скажу, что свадьбы не будет.