— Тогда тем более.

Он целует то же место ещё раз.

По телу проходит дрожь. Не от холода.

— Данил…

— Тише.

Его правая ладонь на секунду покидает руль и ложится на мой живот. Пальцы сжимаются поверх защитной куртки, притягивая сильнее.

Я неожиданно ощущаю его возбуждение.

Твёрдое давление упирается мне в поясницу.

Всё внутри замирает.

Данил замечает, как напряглось моё тело.

— Не ёрзай, тихоня.

Я и не ёрзала. Теперь вообще боюсь пошевелиться.

— Ты…

Закончить вопрос не получается.

— Да.

— Из-за чего?

Глупее спросить невозможно.

Его тихий смех ощущается возле самого уха.

— Из-за твоей круглой задницы между моих ног. Ещё вопросы?

Лицо вспыхивает под шлемом.

— Нет.

— Жаль. Мне понравилось отвечать.

Он возвращает руку на руль и увеличивает скорость.

Оставшийся круг я сижу неподвижно, стараясь думать об асфальте, поворотах и правилах торможения. Получается плохо.

Когда мы останавливаемся, Данил глушит двигатель, но не выпускает меня сразу.

Снимает свой шлем, потом мой. Холодный воздух касается разгорячённого лица.

— Первое желание выполнено, — говорю я, не поворачиваясь.

— Почти.

— Что ещё?

— Отвезу домой.

— Я могу вызвать такси.

— Нет.

Одного слова хватает, чтобы понять: спорить бессмысленно.

Обратно мы едем на мотоцикле Данила. За руль меня, к счастью, не пускают. Я снова сижу сзади и держусь за него, но теперь тело помнит, что чувствовало на тренировочной трассе.

Всю дорогу Данил не произносит ни слова.

К нашему дому мы подъезжаем около одиннадцати.

В окнах квартиры горит свет. Настя явно ждёт и, скорее всего, уже стоит у занавески, прижимая к груди что-нибудь тяжёлое.

Дождь закончился. Во дворе тихо, возле подъезда блестят лужи, на детской площадке скрипят от ветра пустые качели.

Я слезаю с мотоцикла сама.

Данил забирает шлем и вешает на руль.

— Спасибо, что довёз.

Фраза звучит нелепо после шантажа, подпольной гонки и ножа у чужого горла, но воспитание сильнее здравого смысла.

Я поворачиваюсь к подъезду.

Данил хватает меня за капюшон пальто и тянет назад.

Не резко, но достаточно, чтобы остановить.

— Ты забыла.

Я поворачиваюсь.

— Что?

— Попрощаться.

— Я сказала спасибо.

— Не так.

Он обхватывает ладонью мой затылок.

На этот раз я понимаю, что произойдёт, но отвернуться всё равно не успеваю.

Данил целует меня жадно и глубоко. Прижимает к себе, второй рукой сжимая ягодицу через пальто. Я вздрагиваю и упираюсь ладонями ему в грудь.

Он не отпускает.

На пустой двор выходит женщина с маленькой собакой. Увидев нас, она быстро отворачивается и уводит питомца в другую сторону.

Мне становится стыдно, но вместе со стыдом возвращается то незнакомое тепло. Данил проводит языком по моим губам, и на короткое мгновение я перестаю сопротивляться.

Он замечает сразу.

Замедляет поцелуй. Ладонь на затылке становится мягче, большой палец гладит шею.

Я опоминаюсь и отстраняюсь.

Данил позволяет.

Несколько секунд мы молча смотрим друг на друга. Его дыхание стало тяжелее, глаза почти чёрные, запах альфы заполняет всё пространство между нами.

— Ты ответила, — произносит он.

— Нет.

— Да.

— Случайно.

— В следующий раз сделаешь это осознанно.

Я опускаю взгляд.

Данил достаёт телефон и что-то набирает.

Мой мобильный вибрирует в сумке.

— Завтра после занятий поедем ко мне, — говорит он.

Я сразу поднимаю голову.

— Зачем?

— Второе желание.

В груди появляется тревога.

— Какое?

Он медленно проводит взглядом от моего лица до груди, задерживается на талии и округлых бёдрах под пальто.

— Наденешь то бельё с фотографии.

У меня пересыхает во рту.

— И?

Данил подходит ближе, касается пальцем нижней губы и произносит совершенно спокойно:

— И разденешься передо мной, тихоня. На этот раз я хочу рассмотреть всё без экрана.

Глава 4

Глава 4

Я смотрю на Данила, не сразу понимая, что он говорит серьёзно.

Мы стоим возле его мотоцикла во дворе моего дома. После дождя асфальт блестит под фонарями, на краю детской площадки ветер раскачивает пустые качели, а в окнах нашей квартиры по-прежнему горит свет. Настя наверняка наблюдает за нами из-за занавески и уже придумывает, чем будет отбиваться, если Громов решит подняться следом.

— Я не стану раздеваться перед тобой, — произношу я тихо.

Данил убирает палец от моих губ.

— Станешь.

— Ты сказал, что не заставишь меня…

— Трахаться, — заканчивает он без всякого стеснения. — И не заставляю. Завтра я буду только смотреть.

От последнего слова по коже проходит неприятная дрожь. В его исполнении даже обещание не трогать звучит не как ограничение, а как временная отсрочка.

— Это слишком.

— Это желание.

Он не спорит, не объясняет и не пытается убедить. Просто напоминает об условии, под которым хранится моя фотография.

— Возьми бельё с собой, — добавляет Данил. — После последней пары поедем ко мне.

— Я могу переодеться дома.

— Нет.

Я сжимаю ремень сумки.

— Почему?

— Потому что отсюда ты не выйдешь.

Он говорит спокойно, глядя мне прямо в глаза. Не угрожает физически удерживать. Ему это не понадобится: я сама запрусь в ванной, спрячусь в спальне или попытаюсь потянуть время до тех пор, пока он не потеряет терпение.

Данил уже достаточно хорошо меня изучил, чтобы понимать это.

— У тебя будет ванная с замком, — продолжает он. — Переоденешься одна.

— А потом?

Его взгляд медленно опускается к груди, скрытой пальто.

— Потом выйдешь ко мне.

Я чувствую, как снова вспыхивают щёки.

— И сколько должна буду так стоять?

— Пока не насмотрюсь.

— Это может занять час.

— Может.

Он подходит ближе, поправляет выбившуюся из-под воротника прядь моих рыжих волос и наматывает её на палец.

— И не заплетай завтра косу.

— Это тоже часть желания?

— Нет. Просто хочу видеть тебя с распущенными волосами.

— Тогда я сама решу.

Глаза Данила слегка сужаются.

Я опускаю взгляд, но сказанного не забираю. Условия сделки и без того позволяют ему слишком многое. Если начать подчиняться во всём, через неделю он станет выбирать, что мне надеть, с кем разговаривать и в какую сторону смотреть.

Хотя последнее, кажется, он уже делает.

— Решай, — произносит Громов. — А я всё равно распущу.

Он наклоняется и коротко целует меня. Не так, как несколько минут назад, но тоже без разрешения: касается губ, чуть прикусывает нижнюю и отстраняется раньше, чем я успеваю упереться ладонями ему в грудь.

— До завтра, тихоня.

Данил надевает шлем и садится на мотоцикл.

Я отхожу к подъезду. Дверь открывается после первого прикосновения ключа, хотя обычно тяжёлую створку приходится дёргать на себя. Проскользнув внутрь, я понимаю причину.

Настя стоит за дверью в пуховике, надетом поверх пижамы. В правой руке у неё швабра.

— Ты собралась им полы мыть? — спрашиваю я.

— В глаз тыкать. — Она выглядывает во двор. — Почему он всё ещё там?

Я оборачиваюсь.

Данил действительно не уехал. Он сидит на мотоцикле и смотрит на подъезд. Только убедившись, что дверь закрылась за мной, заводит двигатель.

Через несколько секунд красный задний фонарь исчезает за углом дома.

— Ну? — Настя ставит швабру к стене. — Что произошло на гонке? Почему ты вернулась в его куртке? Он тебя трогал? Ты плакала? Почему у тебя губы такие, будто тебя полчаса целовали?

— Можно хотя бы подняться в квартиру?

— Можно. Отвечать будешь по дороге.

К моменту, когда мы оказываемся на кухне, Настя знает почти всё.

О гонке. Об Арсене. О ноже у его горла. О тренировочной трассе и втором желании.