— Я никогда тебя так не называла.

— Не называла. Ты просто каждый раз убираешь мою руку, словно я делаю что-то мерзкое.

— Я убираю её, когда не хочу, чтобы ты меня трогал.

— А ты вообще когда-нибудь хочешь?

Я не успеваю ответить.

В кармане вибрирует телефон. На экране появляется уведомление из чата нашей группы. Громов присылает фотографию задания, которое преподаватель написал на доске.

Серов замечает имя.

— Он всё ещё к тебе лезет?

Я переворачиваю телефон экраном вниз.

— Он не лезет.

— Половина университета видела, как он предлагал тебя подвезти.

— Я отказалась.

— И сумку твою пытался забрать.

— Откуда ты знаешь?

— Мне рассказали.

Серов хмурится, но ревности в его лице почти нет. Скорее, недовольство тем, что чужие люди обсуждают его девушку.

— С Громовым будь осторожнее. Он псих.

— Я знаю.

Данил несколько секунд молчит, а потом усмехается без радости.

— Забавно. Его ты боишься, но он всё равно подходит. Я пять месяцев стараюсь быть нормальным, и мне нельзя даже увидеть тебя без одежды.

От обиды перехватывает дыхание.

— Тогда, может, тебе стоило вести себя как он?

— Я не это имел в виду.

— А что?

— Я хочу нормальных отношений, Мира. С близостью, доверием, сексом. Не бесконечных прогулок за руку.

— И фотография в прозрачном белье должна была всё исправить?

Он просил её вчера. Сначала написал, что скучает, потом прислал ссылку на комплект нижнего белья. Когда я сказала, что не стану фотографироваться в таком, Данил обиделся и до самого утра не отвечал.

— Хотя бы доказала бы, что ты мне доверяешь.

— Или что умею выполнять требования?

— Я ничего не требовал.

— Ты сейчас бросаешь меня из-за отказа.

— Не из-за фотографии. Из-за всего.

Он отодвигает стул.

Сердце неприятно проваливается.

— Ты меня бросаешь?

— Я думаю, нам лучше закончить.

Так просто.

Пять месяцев разговоров, прогулок и планов заканчиваются между остывшим латте и разорванной салфеткой.

— Хорошо, — говорю я.

Голос звучит тихо, но не дрожит. По крайней мере, пока.

Данил надевает куртку.

— Ты правда хорошая, Мир. Просто слишком закрытая. Я надеялся, что со временем ты изменишься.

— А я надеялась, что ты перестанешь давить.

Он морщится, будто хочет возразить, но передумывает.

— Береги себя. Особенно рядом с Громовым.

Я ничего не отвечаю.

Серов уходит. В стекле отражается, как он выходит на улицу и почти сразу достаёт телефон. Возможно, кому-то пишет. Возможно, уже договаривается о встрече с девушкой, которая не станет просить ещё немного времени.

Я сижу, пока сотрудница кафе не убирает с соседних столов чашки.

Плакать здесь нельзя. До дома двадцать минут, и я вполне способна продержаться.

Получается только до университетского перехода.

Внутри тепло. Снег тает на волосах, по щекам ползут капли, и можно сделать вид, что это вода. Я быстро иду к боковому выходу, надеясь никого не встретить.

Громов стоит возле окна.

Один.

На нём чёрная рубашка с закатанными рукавами. У левой стены лежит спортивная сумка, а в руке Данил медленно крутит складной нож. Лезвие с тихим щелчком появляется, затем исчезает.

Я останавливаюсь.

Он поднимает голову.

Отступать поздно. Громов уже увидел меня.

Я опускаю взгляд и иду дальше, надеясь, что он не заговорит.

— Мира.

Ноги сами останавливаются.

Данил складывает нож и убирает в карман. Его взгляд проходит по моему лицу.

— Кто?

Всего одно слово, но я понимаю вопрос.

— Никто.

Он подходит ближе.

Запах альфы становится сильнее. Блокатор на его запястье мигает красным, будто не справляется.

— Ты плакала.

— Всё хорошо.

— Я не спрашивал, хорошо ли тебе.

Громов останавливается передо мной. Он не загораживает проход полностью, но мне всё равно кажется, что стены коридора сдвигаются.

— Кто тебя обидел?

Я сильнее сжимаю ремень сумки.

— Никто. Правда.

— Серов?

Молчание выдаёт меня.

Лицо Данила не меняется. Только пальцы медленно сжимаются возле кармана, в котором лежит нож.

— Что он сделал?

— Мы расстались.

— Он тебя бросил?

Я киваю, потому что голос куда-то исчезает.

Несколько секунд Данил смотрит на меня. Потом переводит взгляд в сторону центрального выхода, через который ушёл Серов.

— Понятно.

От спокойствия в его голосе становится ещё страшнее.

— Пожалуйста, не делай ему ничего.

Громов снова смотрит на меня.

— Почему ты решила, что я собираюсь?

Я не знаю, как ответить.

Он достаёт телефон.

— Домой едешь?

— Да.

— Подвезу.

— Нет, спасибо.

Ответ вылетает слишком быстро. Я тут же добавляю тише:

— Я на автобусе.

Данил медленно проводит языком по внутренней стороне щеки. По его лицу невозможно понять, злится он или нет.

— Иди, — произносит он.

Я прохожу мимо и почти сразу ускоряю шаг.

За спиной не слышно ни шагов, ни оклика. Только перед самым поворотом Громов говорит:

— Тихоня.

Я замираю, но не оборачиваюсь.

— Серову больше не пиши.

По коже проходит холод.

Он не спрашивает, послушаюсь ли я. Говорит так, словно это уже решено.

Я ничего не отвечаю и ухожу.

Дома пусто.

Настя уехала к родителям до завтра, поэтому в квартире слышно только, как за окном стучит по подоконнику мокрый снег. Я разуваюсь в прихожей, включаю свет и долго стою перед зеркалом.

Глаза красные. Волосы прилипли к щекам. Свитер под расстёгнутым пальто кажется бесформенным, и на мгновение я действительно вижу себя так, как, наверное, видел Серов: зажатой, скучной, испуганной девушкой, которая в двадцать лет не умеет вести себя с мужчиной.

Мне становится обидно.

Не потому, что он ушёл. Вернее, не только поэтому. Хуже всего то, что Данил заставил меня усомниться в себе.

В спальне на нижней полке шкафа лежит коробка с новым бельём. Я купила его две недели назад, но так и не показала Серову.

Комплект тёмно-винного цвета почти полностью состоит из тонкой прозрачной сетки. В магазине он казался красивым и смелым. Дома я увидела, что ткань не скрывает почти ничего, испугалась и убрала коробку подальше.

Теперь достаю.

Если бы Серов не давил, возможно, однажды я сама надела бы это бельё для него. Возможно, даже отправила бы фотографию.

Мне нужно доказать, что проблема была не во мне.

Мысль глупая. Я понимаю это, пока снимаю свитер. Понимаю, когда застёгиваю бюстгальтер и вижу в зеркале проступившие через прозрачную ткань соски. Понимаю, поправляя тонкие бретели на бёдрах.

Но всё равно беру телефон.

На фотографии я стою перед зеркалом вполоборота. Свет от настольной лампы ложится на талию, подчёркивает грудь и округлые бёдра. Лица почти не скрываю — только влажные волосы падают на одну щёку.

Снимок получается слишком откровенным.

И красивым.

У меня действительно хорошая фигура. Не модельная, не хрупкая, зато женственная. Серов мог бы увидеть её, если бы подождал и перестал превращать близость в экзамен.

Я открываю галерею и нажимаю «поделиться».

Приложение предлагает недавние контакты. На первом круглом значке написано «Данил». Аватарки нет. Фамилия на маленьком экране не помещается.

Я не думаю о том, что Громов меньше часа назад прислал задание в общий чат, а после написал мне отдельно, чтобы напомнить о списках. Именно поэтому его контакт поднялся выше.

Нажимаю.

Добавляю подпись:

Я могла отправить. Просто не хотела делать это под давлением.

Палец замирает над кнопкой.

Отправляю.

Сообщение прочитано почти сразу.

Сердце бьётся быстро и болезненно. Я натягиваю халат, туго затягиваю пояс и сажусь на кровать.

Проходит меньше минуты.

Данил: Значит, вот что ты прячешь под свитерами.