В переходе почти никого нет. За высокими окнами моросит дождь, ветер бросает мокрые листья на стекло. Где-то внизу хлопает дверь.

Я сильнее прижимаю папку к груди.

— Здесь лаборатории, — говорю, остановившись возле лестницы. — На втором этаже спортивная кафедра. Столовая в главном корпусе, возле библиотеки. Остальное есть на схеме в общем чате.

— Всё?

— Да.

Я собираюсь уйти, но Данил делает шаг и оказывается между мной и коридором.

Он не прижимает меня к стене, не касается, даже не подходит вплотную. Просто встаёт так, что пройти можно только попросив его отойти.

Под кожаной курткой у него чёрная футболка. На поясе с правой стороны виден металлический зажим складного ножа.

Я опускаю взгляд.

— Можно пройти?

— Ты меня боишься, Мира?

Он впервые называет меня по имени.

В его голосе нет насмешки. Кажется, ему действительно интересно услышать ответ.

— Нет.

Ложь получается слишком быстрой.

Данил смотрит на меня долго и холодно. Под этим взглядом я чувствую, как начинают гореть щёки.

— Врёшь.

Я не знаю, нужно ли оправдываться. Наверное, лучше промолчать.

— Мне правда нужно в деканат, — тихо говорю я.

Он отходит.

Я прохожу мимо, стараясь не задеть его плечом.

— Мира.

Приходится остановиться.

— Да?

— Беги.

Я не сразу понимаю, серьёзно ли он говорит. Обернуться не решаюсь, только крепче сжимаю папку и ухожу.

Не бегу, конечно.

Но шаг прибавляю так сильно, что возле лестницы едва не сталкиваюсь с преподавателем.

К концу первого дня о Даниле Громове знает весь наш курс.

Через неделю — половина университета.

Сначала с ним пытаются подружиться. Сын Романа Громова, дорогой автомобиль, отдельная квартира в центре, приглашения в закрытые клубы — для некоторых это звучит намного громче слухов об исправительном учреждении.

Артур с нашей группы предлагает показать ему городские бары. Данил смотрит на него несколько секунд и отвечает:

— Зачем?

— Ну… потусить. Познакомиться.

— Не хочу.

На этом разговор заканчивается.

Две омеги с юридического подсаживаются к нему в столовой. Одна кладёт ладонь на его предплечье, что-то шепчет и улыбается. Данил опускает взгляд на её пальцы.

Девушка убирает руку раньше, чем он успевает что-либо сказать.

Постепенно желающих общаться становится меньше.

Желающих переспать с ним меньше не становится.

Громов красивый. Опасной, тяжёлой красотой, от которой не хочется подойти ближе, зато трудно перестать смотреть. Девушки провожают его глазами, перешёптываются, но сами больше не подходят.

Он тоже ни к кому не подходит.

Кроме меня.

За три месяца Громов шесть раз попадает в деканат. Дважды приезжает полиция. Один раз занятия отменяют, потому что возле корпуса происходит драка.

Я вижу только конец.

На мокром асфальте лежит старшекурсник-альфа, из разбитого носа течёт кровь. Данил сидит на нём сверху и методично бьёт по лицу. Без криков, ругани и угроз. Спокойно, будто выполняет привычную работу.

Двое парней пытаются его оттащить.

Громов сбрасывает их одним движением.

Останавливается только после того, как охранник университета направляет на него электрошокер.

Через несколько часов Данил возвращается на последнюю пару. Костяшки заклеены пластырем, на чёрной рубашке нет ни одной капли крови.

Будто ничего не произошло.

— Его же забрали полицейские, — шепчет Настя, когда Громов садится за мной.

— Видимо, отпустили.

— За два часа?

Я не отвечаю.

Отец Данила приезжал в университет лично. Его чёрный внедорожник стоял возле деканата, а двое мужчин в одинаковых тёмных пальто ждали у дверей. После их отъезда старшекурсник забрал заявление.

На следующий день его перевели на заочное отделение.

Никто не знает, за что Громов его избил.

Спрашивать не решаются.

Данил не стал общительнее. Не завёл друзей, не начал ходить на студенческие вечеринки. Он появляется на занятиях, сдаёт все работы раньше срока и смотрит на людей так, будто видит их насквозь.

Но чаще всего смотрит на меня.

Я чувствую его взгляд на лекциях. В столовой. Возле библиотеки. Если поворачиваюсь случайно, наши глаза встречаются сразу, словно он и не пытался скрыться.

Первое время я убеждаю себя, что мне кажется.

Потом Данил начинает подходить.

— Тихоня, подвезти?

Он сидит на чёрном мотоцикле возле главного входа, упираясь тяжёлым ботинком в асфальт. На втором сиденье лежит шлем. Вокруг толпятся студенты, но Громов смотрит только на меня.

Я останавливаюсь в нескольких шагах.

— Нет, спасибо.

— Дождь начинается.

— Я на автобусе.

— Я быстрее.

— Меня Настя ждёт.

Это неправда. Настя уже уехала с альфой, с которым встречается второй месяц.

Данил переводит взгляд на пустую остановку за моей спиной, потом снова на меня.

— Конечно, — произносит он.

Я киваю и ухожу.

Мне кажется, он поедет следом, поэтому всю дорогу до остановки лопатки неприятно покалывает. Однако мотоцикл проносится мимо только через несколько минут. Данил не поворачивает головы.

В другой раз он встречает меня возле библиотеки.

— Дай сумку.

Я прижимаю ремень к плечу.

— Не надо, спасибо.

Он смотрит на мои пальцы, затем на лицо.

Я уже готова отдать сумку, лишь бы он перестал так смотреть, но из-за угла появляется преподавательница. Пользуясь моментом, я говорю, что опаздываю, и быстро ухожу.

После этого Громов не предлагает помощь целую неделю.

Он просто сверлит меня взглядом.

Я не знаю, зачем ему это нужно. Возможно, его забавляет моя реакция. Данил видит, что рядом с ним я говорю тише, стараюсь не делать резких движений и никогда не остаюсь в пустой аудитории. Видит и продолжает.

С остальными он холодный.

Со мной — внимательный.

И это пугает намного сильнее.

Через три месяца после появления Громова меня бросает парень.

Его тоже зовут Данил.

Данил Серов — бета, учится на факультете управления и не имеет ничего общего с Громовым. Мы встречаемся пять месяцев. Он спокойный, вежливый и никогда не попадал в полицию. Именно поэтому, когда он пишет, что хочет поговорить, я не жду ничего страшного.

Мы сидим в маленьком кафе через дорогу от университета. За окном идёт мокрый снег, люди торопятся по тротуару, пряча лица от ветра. Внутри пахнет кофе и корицей, но мой латте остывает нетронутым.

— Я больше так не могу, — говорит Данил.

Он не смотрит на меня. Крутит в пальцах бумажную салфетку, разрывая её на узкие полоски.

— Как?

— Будто я тебе чужой.

Неприятное предчувствие сжимает желудок.

— Ты не чужой.

— Тогда почему ты меня к себе не подпускаешь?

— Я подпускаю.

— Мира, мы пять месяцев встречаемся. Пять. Я даже твою грудь ни разу не видел.

Я быстро оглядываюсь. За соседним столом сидят две женщины, но они увлечены разговором.

— Можно тише?

— Вот опять. — Данил бросает разорванную салфетку на стол. — Я не могу с тобой ни о чём поговорить. Ты сразу краснеешь, закрываешься или переводишь тему.

— Потому что не хочу обсуждать свою грудь в кафе.

— А где ты хочешь её обсуждать? У меня дома ты не остаёшься. К себе не зовёшь. Фотографию отправить отказываешься.

— Я сказала, что мне это неприятно.

— Тебе всё неприятно, что связано с близостью.

Я сцепляю пальцы под столом.

Мне двадцать лет, и я всё ещё девственница. Не потому, что берегу себя до свадьбы или считаю секс чем-то грязным. Просто сначала не было человека, с которым мне захотелось бы это сделать, а с Данилом я слишком долго ждала чувства полной безопасности.

Возможно, оно так и не появилось.

— Мне нужно больше времени.

— Сколько? Ещё пять месяцев? Год?

— Я не знаю.

— Вот именно. Ты ничего не знаешь. — Он наконец поднимает глаза. — Я устал чувствовать себя извращенцем только потому, что хочу свою девушку.