И может показать всем остальным.

За пять минут до большой перемены Настя присылает сообщение:

Я буду возле лестницы. Диктофон включи заранее. Если не выйдешь через двадцать минут, захожу.

Я отвечаю, что поняла.

Когда звенит звонок, Данил поднимается первым. Он не подходит ко мне, только бросает:

— Триста седьмая.

И выходит.

Время — одиннадцать тридцать семь.

До полудня двадцать три минуты.

Я медленно складываю тетради в сумку.

— Не ходи, — шепчет Настя.

— Если не пойду, он отправит фото.

— Может, блефует.

Я смотрю на пустое место за спиной.

— Я не хочу проверять.

Мы поднимаемся на третий этаж старого корпуса. Во время большой перемены здесь почти никого нет: занятия проходят в основном в главном здании, а несколько аудиторий закрыты из-за ремонта. Пахнет сырой штукатуркой и пылью. В конце коридора гудит неисправная лампа.

Дверь триста седьмой приоткрыта.

Настя останавливается возле лестницы.

— Диктофон?

Я показываю ей экран.

— Геолокация?

— Включена.

— Если он подойдёт слишком близко, сразу выходи.

Хотелось бы верить, что Громов позволит мне это сделать.

Я подхожу к аудитории и толкаю дверь.

Данил стоит возле окна. На преподавательском столе лежит его телефон, рядом — складной нож. Не открытый, но одного вида хватает, чтобы я сильнее сжала ремень сумки.

Жалюзи опущены наполовину. Сквозь серые полосы света видно плавающую в воздухе пыль. В аудитории прохладно, батарея под окном едва тёплая.

Данил поворачивает голову.

— Закрой дверь.

Я остаюсь на пороге.

— Пусть будет открыта.

Он смотрит на меня, потом переводит взгляд в сторону лестницы.

— Твоя омега ждёт за углом.

Я молчу.

— Телефон пишет разговор, — продолжает он. — А если ты не выйдешь через двадцать минут, она вызовет полицию.

В животе образуется холодный комок.

— О-откуда ты знаешь?

— Потому что ты умная. И осторожная.

Он произносит это без раздражения. Кажется, моя попытка обезопасить себя его даже устраивает.

— Можешь оставить запись, — добавляет Данил. — Мне всё равно.

— Тогда скажи в телефон, что угрожаешь распространить мою фотографию.

— Уже написал. Ты сделала скриншоты и сохранила в облаке.

Мои пальцы крепче сжимают ремень.

— Ты следишь за моим телефоном?

— Нет. Я просто знаю, что ты сделаешь.

Он берёт свой мобильный и разворачивает экран ко мне.

Открыт общий чат нашей группы. В строке сообщения прикреплена моя фотография. Полная, без размытия и обрезки.

В правом углу указано время отправки:12:00 .

У меня перехватывает дыхание.

— Удали.

— Подойди.

Я не двигаюсь.

— Данил, пожалуйста.

— До двенадцати девятнадцать минут. Подойди, Мира.

В его голосе нет ни капли нетерпения. Он уверен, что я послушаюсь.

И я слушаюсь.

Делаю несколько шагов, останавливаясь с другой стороны стола. Данил проводит пальцем по экрану и отменяет запланированную отправку.

Фотография остаётся в галерее.

— Теперь удали её совсем.

— После трёх недель.

— Откуда мне знать, что ты не отправишь снимок, даже если я соглашусь?

— Ниоткуда.

— Тогда какой смысл в договоре?

— У тебя нет другого варианта.

Я смотрю на него, пытаясь справиться с дрожью. Он действительно не собирается притворяться хорошим. Не обещает, что не обманет, не пытается вызвать доверие.

Просто давит туда, где больнее всего.

— Я могу сейчас выйти и обратиться в полицию.

— Можешь.

— Тебя могут привлечь за шантаж.

— Возможно.

— И тебя это не пугает?

— Нет.

Он говорит правду. Человек, проведший почти три года в закрытом исправительном учреждении, не боится нескольких часов в отделении. Особенно если у его отца достаточно денег и связей, чтобы заявление исчезло.

— Какие условия? — спрашиваю я.

Данил убирает телефон в карман.

— Двадцать один день, начиная с сегодняшнего. Для всех ты моя девушка. Не говоришь, что это игра или договор. Не ходишь на свидания, не флиртуешь и не позволяешь другим мужикам к тебе лезть.

— Я и так не позволяю.

— Теперь это моя проблема, не твоя.

От его спокойной уверенности мне становится не по себе.

— Ты отвечаешь на сообщения, — продолжает он. — Не отключаешь телефон и не исчезаешь после занятий. Если я говорю, что заберу тебя, ждёшь.

— У меня есть учёба и обязанности старосты.

— Я знаю твоё расписание лучше тебя. Учёбе не помешаю.

— А три желания?

— Назову, когда захочу.

— Я не соглашусь, пока не узнаю заранее.

Данил обходит стол.

Я отступаю.

Он замечает, но не останавливается. Между нами остаётся меньше метра.

— Не согласишься — в двенадцать фотография уйдёт в чат.

— Ты не можешь потребовать что угодно.

— Могу. Но не буду заставлять тебя нарушать закон, принимать наркотики или ложиться под другого мужика.

На последней фразе щёки начинают гореть.

— А под тебя? — спрашиваю я едва слышно.

Взгляд Данила опускается на мои губы.

— Повтори.

— Я спросила, может ли одно из желаний быть связано с… близостью.

Он подходит ещё ближе. Я отступаю, пока край парты не упирается в бёдра.

— Ты даже слово «секс» произнести не можешь, тихоня.

Я опускаю глаза.

— Ответь.

Данил берётся за нижний край моего свитера и медленно проводит костяшками по ткани. Не задирает, только касается живота через мягкую шерсть.

Я задерживаю дыхание.

— Нет, — произносит он.

Я поднимаю голову.

— Нет?

— Трахнуть тебя — не желание. И не часть договора.

От грубого слова жар растекается по шее.

— Тогда зачем…

— Потому что, когда это случится, ты не будешь думать о фотографии.

Сердце начинает биться сильнее.

— Этого не случится.

— Случится.

— Я не соглашусь.

— Сейчас — нет.

Его пальцы поднимаются выше, очерчивая талию через свитер. Я замираю, не решаясь резко оттолкнуть его. Данил намного сильнее. И нож лежит в нескольких шагах.

— Не трогай меня, пожалуйста.

Он останавливает руку у нижнего ребра.

— Ты всегда добавляешь «пожалуйста», когда боишься.

Я ничего не отвечаю.

— В желания секс не входит, — повторяет он. — Это всё, что тебе нужно знать.

— А раздеваться придётся?

Вопрос вырывается случайно. Я вспоминаю фотографию и его вчерашние слова.

Глаза Данила темнеют.

— Возможно.

— Тогда я не согласна.

— Я сказал, что не заставлю тебя трахаться по договору. Раздеться и трахаться — разные вещи.

— Для меня это всё равно слишком.

— Мне всё равно, что для тебя слишком.

В его голосе не появляется злость. Именно поэтому слова звучат страшнее.

Я смотрю на часы над доской.

Одиннадцать сорок семь.

— Если я выполню всё, ты удалишь фотографию при мне? Со всех устройств и из облака?

— Да.

— И не оставишь копии?

— Не оставлю.

— Почему я должна поверить именно этому обещанию?

Данил наклоняется. Его ладони ложатся на парту по обе стороны от меня, отрезая путь.

— Потому что мне не нужна будет фотография, когда у меня будешь ты.

Я не понимаю, что он собирается делать после трёх недель. По его тону договор не заканчивается удалением снимка. По крайней мере, для него.

— Ты обещаешь никому её не отправлять, пока я выполняю условия?

— Да.

— И не показывать?

На его лице появляется холодное недовольство.

— Я не делюсь своим.

— Я не твоя.

— Через несколько минут будешь.

Я отвожу взгляд.

— Мне нужно подумать.

— До двенадцати.

Он отходит, достаёт телефон и снова открывает фотографию.

Одиннадцать сорок девять.

Я могу выйти. Настя ждёт за дверью. Мы поедем в полицию, напишем заявление, сообщим декану. Возможно, Громова снова заберут.