Последний вариант нравится мне больше всего.

Я почти не сплю. Стоит закрыть глаза, как передо мной появляется фотография. Не та, которую вижу я, а та, которую наверняка рассматривает Данил: грудь под прозрачной тканью, тёмные соски, округлые бёдра и лицо, которое невозможно перепутать с чужим.

Хуже всего даже не то, что снимок оказался у него. Хуже — угроза отправить его всей группе.

Мне придётся продолжать учиться с этими людьми. Сидеть рядом на парах, проводить собрания, собирать деньги на учебные пособия и смотреть в глаза тем, кто видел меня почти голой. Фотографию начнут пересылать. Сохранять. Обсуждать.

Даже если полиция заставит Громова удалить оригинал, копии останутся.

Телефон лежит на тумбочке экраном вниз. За ночь он вибрирует четырежды, но проверять сообщения я не решаюсь до самого будильника.

В семь утра всё-таки беру его.

Данил: Не спишь.

Сообщение отправлено в час тридцать семь.

Данил: Перестань ходить по комнате. Соседей разбудишь.

Я холодею, перечитываю и только потом понимаю: он не может знать, хожу ли я. Вероятно, просто угадал. После разговора я действительно несколько часов металась между кроватью и окном.

Третье сообщение пришло в три двадцать:

Данил: Фото никому не отправлял. Пока.

Последнее — десять минут назад:

Данил: В двенадцать решение приму я.

Я делаю снимки экрана, сохраняю их в облачное хранилище и пересылаю самой себе на почту. Потом открываю настройки записи разговоров и проверяю, хватает ли памяти.

Паника не поможет. Мне нужны доказательства.

Угроза распространить интимную фотографию — преступление, независимо от того, кто отец Данила и сколько раз тот вытаскивал сына из полиции. Возможно, Громов рассчитывает, что я испугаюсь и буду молчать. В одном он прав: я испугалась. Но это не значит, что я собираюсь идти в пустую аудиторию, никому ничего не сказав.

В половине восьмого входная дверь открывается.

Я выхожу в коридор как раз в тот момент, когда Настя стряхивает с сапог мокрый снег. На ней длинный пуховик цвета топлёного молока и вязаная шапка с нелепым помпоном. Щёки красные от мороза, светлые волосы выбились из косы, а в руках она держит бумажный пакет из пекарни.

— Я принесла булочки, — объявляет она вместо приветствия. — И кофе. Мама сказала, что после расставания тебе нужно есть, а не лежать лицом в подушку и слушать музыку про женские страдания. Почему ты уже одета?

Я смотрю на подругу и понимаю, что сейчас придётся вслух произнести всё, что произошло.

— Мне нужно тебе кое-что рассказать.

Настя замирает.

— Ты вернулась к Серову?

— Нет.

— Тогда почему у тебя такое лицо?

Я забираю у неё пакет, ставлю на тумбу и молча протягиваю телефон.

Сначала Настя читает сообщения спокойно. Потом её брови ползут вверх. На фразе про фотографию она поднимает голову.

— Какую фотографию?

Я сглатываю.

— В белье.

— Насколько в белье?

— Настя.

— Мира, это важно. Если обычный снимок в лифчике, мы идём в деканат. Если там видно больше, мы сначала идём в полицию, потом в деканат, а после я звоню своему брату. Он туповат, но крупный и очень любит решать проблемы руками.

— Твоего брата Громов сложит пополам.

— Тогда не буду звонить брату.

Я прохожу на кухню, включаю чайник и останавливаюсь возле окна. Во дворе дворник счищает с дорожки мокрый снег. Машины медленно выползают с парковки, оставляя серые полосы на белой каше.

Настя идёт следом.

— Мир, покажи фотографию.

— Я удалила её у себя.

— Из галереи тоже?

— Да.

После отправки мне стало так стыдно, что я сразу убрала оригинал. В папке удалённых снимок тоже не сохранился — ночью я очистила корзину, прежде чем поняла, что этим ничего не исправлю.

— Что на ней видно?

Я поправляю рукав свитера.

— Почти всё.

— Это очень точное описание.

— Бельё прозрачное.

Настя перестаёт шуршать пакетом.

— Лицо видно?

Я киваю.

— Грудь?

Снова киваю.

— Соски?

— Да.

Она медленно садится за стол.

— Вот же больной ублюдок.

— Не говори так громко.

— Он в трёх районах отсюда.

— Откуда ты знаешь?

— Не знаю. Но если этот псих сейчас вылезет из твоего шкафа, я даже не удивлюсь.

Я оглядываюсь на дверь кухни и тут же злюсь на себя. Данила здесь нет. Он не может проникнуть в закрытую квартиру только потому, что несколько раз угадал мои действия.

Хотя у его отца собственное охранное предприятие.

Нет. Нужно прекратить.

— Он требует, чтобы я пришла в триста седьмую аудиторию на большой перемене, — говорю я. — Если не приду, в двенадцать отправит снимок в общий чат.

— Удали его из чата.

— Тогда разошлёт лично. У него есть контакты всех.

— Давай пойдём в полицию сейчас.

— И что они сделают до двенадцати? Заберут телефон? У него может быть копия на ноутбуке или в облаке. Если он решит выполнить угрозу, то отправит с другого устройства.

Настя поджимает губы. Она не любит, когда страх побеждает разум, но сейчас понимает, что я права.

— Хорошо. Тогда мы идём к нему вместе.

— Он не станет говорить при тебе.

— Значит, я постою за дверью. Включишь диктофон и прямую трансляцию геолокации. Если он попытается тебя удержать, я вызову полицию.

— Тебя он тоже может увидеть.

— Пусть видит. Я омега, а не невидимка.

Несмотря ни на что, уголки моих губ слабо дрогнули.

Настя придвигает ко мне кофе.

— Что он хочет за удаление?

Я обхватываю стакан ладонями.

— Чтобы три недели была его девушкой и выполнила три желания.

Подруга смотрит на меня несколько секунд.

— Я знала, что он на тебя пялится. Но не думала, что настолько.

— Это не потому, что я ему нравлюсь. Нормальные люди не шантажируют тех, кто им нравится.

— Мы обе знаем, что Громов ненормальный.

Спорить не получается.

— Ты не можешь согласиться на три неизвестных желания, — продолжает Настя. — Он потребует что угодно.

Именно об этом я думаю всю ночь.

Данил не скрывает, как смотрит на меня. Вчера он прямо сказал, что хочет положить меня на стол и… Я не позволяю себе закончить воспоминание, но щёки всё равно нагреваются.

— Я сначала выслушаю условия.

— И ничего не обещаешь без меня.

— Ты будешь за дверью.

— Тогда напишешь мне.

Она берёт мой телефон и открывает настройки.

Через несколько минут у нас есть запись с автоматической загрузкой в облако, включённая геолокация и условное сообщение. Если я отправляю Насте одну точку, она звонит в полицию.

Возможно, всё это не остановит Громова.

Зато я хотя бы не пойду к нему совсем беззащитной.

К началу первой пары Громова в аудитории нет.

Его место за моей спиной остаётся пустым, но легче от этого не становится. Я постоянно проверяю время и каждые несколько минут открываю общий чат, ожидая увидеть там фотографию.

Данил не пишет.

В девять двадцать начинается вторая лекция. В десять пятнадцать преподаватель объявляет перерыв. В десять тридцать Громов наконец входит в аудиторию.

Разговоры стихают сами собой.

Он одет в чёрную рубашку и тёмные джинсы. Куртки нет, на запястье привычный браслет блокатора. Возле воротника видна тонкая царапина, а на правой руке снова разбиты костяшки.

За ночь ничего не изменилось. Данил выглядит так, словно не шантажировал меня интимной фотографией и не угрожал опозорить перед всей группой.

Он проходит к своему месту.

Я не оборачиваюсь, но чувствую, как он останавливается рядом. Его пальцы касаются спинки моего стула.

— Доброе утро, тихоня.

— Доброе, — отвечаю я, глядя в тетрадь.

— Спала?

— Немного.

— Я тоже.

По голосу непонятно, правда ли это. Данил идёт дальше и садится позади.

В течение пары он не произносит больше ни слова.

Это хуже сообщений.

Я ощущаю его взгляд, когда отвечаю преподавателю, записываю формулы и наклоняюсь за упавшей ручкой. Сегодня на мне свободный серый свитер, но впервые он не даёт никакого чувства защищённости. Громов уже видел, что под ним.