Мы надеваем верхнюю одежду и выходим через боковую дверь старого корпуса. Снег почти прекратился, но на тротуаре лежит тонкий белый слой. Возле парковки шумно: студенты расходятся к машинам, у остановки подъезжает автобус.

Данил ведёт меня к купе.

Прежде чем сесть, я отправляю Насте сообщение:

Мы выезжаем.

— Адрес пока неизвестен, — говорю я.

— Через десять минут будет.

Он открывает дверь.

Сначала мы едем по знакомому проспекту в сторону центра. Через несколько кварталов Данил сворачивает на объездную дорогу, и город постепенно остаётся позади.

Многоэтажные дома сменяются складами, автосервисами и редкими заправками. Дальше начинаются заснеженные поля. С обеих сторон дороги тянется лесополоса, ветви деревьев покрыты инеем.

Навигатор показывает ещё двадцать восемь километров.

— Как называется академия? — спрашиваю я.

— «Рубеж».

— Она была военной?

— Частной спортивной. Для молодых альф, с которыми не справлялись в обычных учебных заведениях. После суда её закрыли и переоформили в коррекционный центр. Срок я отбывал здесь же, в жилом корпусе.

— Тебя туда отправил отец?

— В восемнадцать. Решил, что дисциплина исправит характер.

— Не исправила?

— Стало хуже.

Он не улыбается.

Через несколько минут на экране навигатора появляется точный адрес. Я пересылаю его Насте.

Данил замечает.

— Телефон не разряди.

— У меня аккумулятор.

— Омега подготовила?

— Да.

— Молодец.

В его голосе нет раздражения. Настины попытки обезопасить меня вызывают у него скорее одобрение. Возможно, потому что Данил сам сделал бы то же самое, только вместо баллончика выдал бы нож.

— В академии находились постоянно? — спрашиваю я.

— Пять дней в неделю. На выходные некоторых отпускали домой.

— Тебя?

— Первые месяцы. Потом перестали.

— Почему?

Он бросает на меня короткий взгляд и снова смотрит на дорогу.

— Подрался с инструктором.

Разумеется.

— Из-за чего?

— Он ударил парня, который лежал.

Ответ неожиданно не похож на привычное «раздражал».

— Ты заступился?

— Он нарушил правила.

Данил не считает себя человеком, спасающим слабых. Просто однажды увидел несправедливость и решил её исправить единственным знакомым способом.

Через сорок минут машина сворачивает с трассы.

Узкая дорога ведёт между деревьями. Асфальт здесь не чистили, но снег укатан колёсами. В конце появляется высокий бетонный забор, за ним виднеются тёмные крыши нескольких корпусов.

Над закрытыми воротами висит металлическая надпись:

СПОРТИВНАЯ АКАДЕМИЯ «РУБЕЖ»

Несколько букв покрыты ржавчиной. За ограждением не видно людей или машин.

Данил останавливается возле небольшой проходной и выходит.

Я наблюдаю через стекло, как он подходит к электронной панели. Сначала вводит код, затем прикладывает ключ-карту. Через несколько секунд ворота медленно начинают разъезжаться.

Громов возвращается в машину.

— Откуда у тебя доступ, если академия закрыта?

— Отец выкупил территорию после суда.

— Зачем?

— Чтобы сюда не приходили журналисты.

Мы въезжаем внутрь. Ворота закрываются за машиной.

Территория выглядит заброшенной, но не разрушенной. Слева находится трёхэтажный жилой корпус с рядами одинаковых окон. Справа — спортивный комплекс из красного кирпича. Между зданиями тянется широкая дорожка, по краям стоят погасшие фонари. На заснеженной площадке видны ржавые баскетбольные кольца.

Данил останавливает машину возле спортивного корпуса.

Мы выходим.

Здесь тише, чем у дороги. Снег скрипит под ботинками, из леса доносится карканье ворон. Воздух холодный и чистый.

Я застёгиваю пальто до подбородка.

Громов забирает из багажника небольшой фонарь и идёт к боковой двери. Я следую за ним, стараясь наступать в его следы: под свежим снегом может быть лёд.

Возле крыльца Данил останавливается и протягивает мне руку.

До него остаётся несколько ступеней. Я подхожу, вкладываю ладонь в его пальцы и поднимаюсь. Только после этого он открывает дверь ключом.

Внутри темно.

Данил первым переступает порог, включает фонарь и направляет луч на пол. Убедившись, что проход свободен, отходит в сторону, пропуская меня.

Мы оказываемся в длинном коридоре. Стены выкрашены в серо-синий цвет, на полу лежит потёртый линолеум. Вдоль одной стены висят стенды с фотографиями спортивных команд. Большую часть лиц трудно рассмотреть под слоем пыли.

Пахнет сыростью, старой резиной и холодным бетоном.

Данил находит электрический щиток возле двери. После щелчка под потолком загораются несколько ламп. Одна мигает, остальные дают слабый желтоватый свет.

— Здесь всё произошло? — спрашиваю я.

— Дальше.

Он выключает фонарь и ведёт меня по коридору.

Мы проходим мимо закрытого тренажёрного зала. Через стекло видны накрытые плёнкой тренажёры и сложенные возле стены маты. Следом находится большой зал для единоборств: три ринга, ряды синих кресел у стены, свёрнутые канаты.

Данил не останавливается.

В конце коридора он открывает дверь с надписью «Служебное помещение». За ней начинается узкая лестница вниз.

— Осторожно, — говорит он. — Третья ступень треснула.

Он идёт первым. Я держусь за металлические перила и наступаю туда, куда он указывает. На третьей ступени действительно проходит длинная трещина.

Внизу находится раздевалка.

Два ряда узких металлических шкафчиков, деревянные лавки между ними, душевые за перегородкой. На стене висит выцветшее расписание тренировок. Свет здесь ярче, потому что Данил включает отдельный выключатель.

Он снимает куртку и кладёт на ближайшую лавку.

— Мне было девятнадцать, — произносит он. — Корсаков учился на год старше. Наши отцы к тому времени делили несколько транспортных маршрутов.

Я остаюсь возле двери.

— Он напал из-за бизнеса?

— Из-за отца. Решил, что через меня сможет на него надавить.

Данил проходит между лавками и останавливается у дальней стены. Я подхожу ближе, сокращая расстояние до нескольких шагов.

На серой краске видна глубокая вмятина.

— Меня ждали после вечерней тренировки, — продолжает он. — Корсаков и ещё двое. Камеры заранее отключили. Дежурный инструктор ушёл курить.

— Ты был один?

— Да.

— Что они хотели?

— Сначала поговорить.

— А потом?

Данил касается костяшками вмятины.

— Потом ударили головой сюда.

Я смотрю на стену. Вмятина находится на уровне его виска.

— Ты потерял сознание?

— На несколько секунд.

— А когда очнулся?

— Они уже решили, что будут делать дальше.

Он приподнимает край свитера. На левом боку, ниже рёбер, тянется длинный неровный шрам. Второй, короче, виден ближе к спине.

Я подхожу ещё на шаг, чтобы рассмотреть при свете лампы.

— Это нож?

— Первый порез. Корсаков хотел напугать. Не рассчитал глубину.

— А второй?

— Один из его друзей бил заточкой.

Я чувствую, как холодеют пальцы.

— Т-трое? И у двоих было оружие?

— У всех.

— Почему на суде это не признали самообороной?

Данил опускает одежду.

— Оружие исчезло до приезда полиции. Инструктор заявил, что видел начало драки и напал я. Двое друзей Корсакова подтвердили.

— Но у тебя были раны.

— Они сказали, что я сам принёс нож.

— Это нелогично.

— Для суда хватило.

Он садится на лавку и упирается локтями в колени.

Я остаюсь напротив.

— Как ты отобрал нож?

— Корсаков подошёл слишком близко. — Данил смотрит на пустой ряд шкафчиков. — Думал, после ударов я уже не смогу сопротивляться. Я сломал ему запястье, забрал нож и ударил в живот.

— Один раз?

— Два.

— Он чуть не умер?

— Три недели был в коме.

Наверное, поэтому появился слух, что Данил его убил.

— А остальные?

— Убежали.