— Ты мог тоже уйти.

— Мог.

— Почему не ушёл?

— Вызвал скорую.

Я несколько секунд молчу.

Если бы Данил хотел убить Корсакова, достаточно было не звонить. В закрытом подвале без людей тот истёк бы кровью.

— Ты спас ему жизнь.

— Врачи спасли.

— Но ты их вызвал.

— Иначе получил бы не покушение, а убийство.

Ответ звучит цинично, однако я уже начинаю понимать: Данил всегда прячет нормальный поступок за выгодной причиной. Заступился за лежащего парня, потому что инструктор нарушил правила. Вызвал скорую, потому что не хотел большего срока.

— Сколько тебе дали? — спрашиваю я.

— Семь лет. Отец договорился заменить колонию закрытым коррекционным центром с обучением. Через два года и восемь месяцев меня выпустили условно.

— Значит, ты не провёл там полные три года.

— Для слухов округлили.

— Почему твой отец сказал, что спрятал тебя от родственников Корсакова?

— Они хотели добраться до меня до суда. Потом — в колонии. Центр был частным, с охраной отцовской компании. Чужих туда не пускали.

— Твой отец спас тебя.

Данил поднимает глаза.

— И теперь считает, что купил.

В его голосе нет благодарности. Только старая тяжёлая злость.

Я смотрю на него иначе.

Данил всё ещё опасен. Он избивает людей, носит нож, шантажирует меня фотографией и не признаёт моих отказов. Правда о Корсакове не превращает его в хорошего человека.

Но в девятнадцать лет он не напал первым.

Он защищался.

— Почему ты никому этого не рассказываешь? — спрашиваю я.

— Рассказал следователю. Больше желания не было.

— Я бы поверила.

— Три дня назад ты переходила на другую сторону коридора, когда видела меня.

— Потому что боялась.

— Сейчас не боишься?

Я не могу соврать.

— Боюсь.

Данил медленно выпрямляется.

— Тогда зачем подошла так близко?

Только теперь замечаю, что между нами осталось меньше шага. Он сидит на лавке, я стою напротив, почти касаясь коленями его ног.

Можно отступить.

Я не отступаю.

Вместо этого смотрю на левый бок, скрытый одеждой.

— Можно ещё раз увидеть шрам?

В глазах Данила появляется удивление.

Он поднимается.

Теперь мне приходится запрокинуть голову. Громов приподнимает свитер. Неровный белёсый шрам снова открывается.

Я протягиваю руку, но не касаюсь.

— Можно?

На его лице возникает странное выражение.

— Ты спрашиваешь у меня разрешения?

— Это твоё тело.

Данил берёт мою ладонь и прижимает к шраму.

Кожа под пальцами горячая. Рельефная линия отличается от гладкого живота, мышцы напрягаются от прикосновения.

— Болит? — спрашиваю я.

— Иногда.

— Почему?

— Нерв задели.

Я медленно провожу пальцами вдоль шрама. Не потому, что Данил заставляет. Мне действительно хочется понять, насколько серьёзной была рана.

Его дыхание становится глубже.

— Мира.

Я поднимаю глаза.

— Что?

— Это первый раз, когда ты сама меня трогаешь.

Я сразу пытаюсь убрать руку.

Данил накрывает её своей ладонью и удерживает на боку.

— Поздно.

— Я просто хотела посмотреть.

— Посмотрела.

Он опускает одежду, но мою ладонь не выпускает. Тянет ближе, пока грудь не касается его свитера.

— Ты не виноват в той драке, — говорю я.

— Не жалей меня.

— Я не жалею. Просто теперь знаю правду.

— И что она меняет?

Я задумываюсь.

— Не знаю.

— Знаешь.

Вторая рука Данила ложится мне на затылок. Он медленно снимает резинку с конца косы, бросает на лавку и расплетает волосы. Рыжие пряди рассыпаются по пальто.

Я не сопротивляюсь.

Громов смотрит на меня сверху вниз. Под его взглядом снова становится трудно дышать, но сейчас к страху примешивается то самое тепло, которое я чувствовала после поцелуев.

— Ты не отступила, — произносит он.

— Здесь лавка.

— Она сбоку.

Я знаю.

Данил тоже знает, что я осталась рядом не из-за мебели.

Он наклоняется и целует меня.

Как всегда, не спрашивает. Сначала касается губ медленно, словно даёт последнюю возможность отвернуться, а затем крепче удерживает за затылок.

Я кладу ладони ему на грудь.

Должна оттолкнуть.

Вместо этого пальцы сжимают тёмный свитер.

Данил замирает всего на мгновение. Потом поцелуй становится глубже. Его рука скользит с затылка вдоль спины, останавливается на талии и притягивает меня вплотную.

Я отвечаю.

Не случайно, как убеждала себя возле подъезда. Не потому, что растерялась. Сама приоткрываю губы и чувствую, как Данил тихо выдыхает.

Он разворачивает нас. Делает один шаг, и моя спина упирается в край металлического шкафчика. Холодная дверца ощущается даже через пальто.

Данил сразу подкладывает ладонь мне под затылок, чтобы я не ударилась.

Другой рукой сжимает бедро и приподнимает. Я теряю равновесие, хватаюсь за его плечи, а он усаживает меня на широкую деревянную лавку между рядами шкафчиков.

Теперь наши лица находятся почти на одном уровне.

Данил становится между моими коленями. Ладони ложатся на талию, пальцы сминают пальто.

Его губы спускаются к подбородку, затем к шее.

— Данил…

— Не останавливай.

Я и не собиралась продолжать фразу. Не знаю, что хотела сказать.

Он касается губами места под ухом. По телу проходит дрожь. Я невольно сильнее сжимаю ногами его бёдра.

Данил резко поднимает голову.

Глаза потемнели. Блокатор на запястье мигает красным, воздух наполняется его терпким запахом.

— Ещё раз, — говорит он.

— Что?

— Сожми ноги.

Щёки вспыхивают.

— Нет.

Данил проводит ладонями по внешней стороне моих бёдер, сам прижимая их к себе.

Моё «нет» снова ничего для него не значит.

— Вот так, — произносит он.

Я чувствую его возбуждение сквозь одежду. После второго желания невозможно притвориться, что не понимаю, что именно упирается между моих ног.

— Мы приехали не для этого.

— Я привёз тебя, чтобы ты узнала правду.

Он касается моих губ коротким поцелуем.

— Узнала.

Ещё одним.

— Теперь могу делать то, о чём думал всю дорогу.

— Я не разрешала.

— Ты пять минут назад сама меня поцеловала.

— Я ответила на поцелуй. Это не разрешение на всё остальное.

Данил останавливается.

Он не отходит и не убирает рук, но смотрит внимательнее.

— Умница, — произносит наконец. — Учишься говорить прямо.

— А ты научишься слушать?

— Нет.

Честный и совершенно неправильный ответ.

Он снова целует меня, однако ладони остаются на талии. Не спускаются ниже и не пытаются забраться под одежду. Возможно, это единственный вид уступки, на который Данил способен.

Я опять отвечаю.

Когда он отстраняется, дыхание у нас обоих сбилось.

Его большой палец проводит по моей нижней губе.

— Я первый.

— Что?

— Первый мужик, которого ты захотела.

Вопроса в его голосе нет.

— Я не говорила, что хочу тебя.

— Тело сказало.

— Моё тело не разговаривает.

— Со мной разговаривает.

Я отвожу взгляд.

Данил берётся за подбородок и возвращает моё лицо.

— Скажи, что ничего не чувствуешь.

— Ты меня пугаешь.

— Не это.

Я молчу.

Его взгляд становится удовлетворённым.

— Так и думал.

— Ты слишком самоуверенный.

— Нет, тихоня. Просто чувствую твой запах.

— Я бета.

— Мне всё равно.

Он помогает мне подняться с лавки. Затем достаёт резинку, но не отдаёт. Надевает на своё запястье к двум предыдущим.

— У тебя уже три.

— Будет больше.

Я поправляю пальто и собираю волосы руками.

Данил поднимает свою куртку. В этот момент в её кармане вибрирует телефон.

Он достаёт мобильный.

На экране высвечивается сообщение с неизвестного номера.

Громов открывает его, и выражение его лица мгновенно меняется. Всё тепло после поцелуя исчезает. Челюсть напрягается, взгляд становится ледяным.