Затем умылась, расчесалась и просушила волосы с особой тщательностью. И когда она уже в коридоре, стоя в пальто и шапке, готовилась выходить из дома, то написала короткое сообщение Льву, подтвердив и свою заинтересованность, и удобную дату.

Отправив сообщение, Мира ощутила возмутительный для её понимания укол вины. В подобной поездке, как и знакомстве с приятным мужчиной не было ничего предосудительного. Но мысль о том, как отреагировал бы на это сообщение Марк, если бы узнал, засела где-то в сознание занозой, и не хотела никак исчезать.

«С чего вдруг меня должно волновать его мнение?»

По дороге в мастерскую, Мира решила заскочить в кладбищенское управление. Номер дела с тысячелетней датой был переписан в рабочий блокнот ещё на прошлой неделе, и нужно было разрешить хотя бы одну странность из накопившихся за это время.

Управление занимало одноэтажный флигель у главных ворот старого городского кладбища. Тут было жарко натоплено. Запах бумажной пыли и валерьянки тут же бросился в нос, стоило с улицы войти в помещение. На подоконнике медленно, но, верно, умирал одинокий и гордый фикус.

За стойкой сидела сухонькая женщина лет шестидесяти с очками на цепочке и в кружевном белом воротнике поверх строго платья. Она была из тех, кто, казалось, помнит бумажные архивы лучше любой электронной базы, лучше любого ИИ. Она глянула на цифры в блокноте Миры поверх очков.

— Это старая нумерация. Такие в базу не заносили, только бумажные тома. Подождите.

Женщина ушла в глубину архива и отсутствовала минут двадцать. Всё это время Мира ждала у стойки и разглядывала пожелтевшую схему кладбищенских кварталов на стене, будто изучала карту старого, но давно обратившегося в прах города.

Работница управления вернулась озадаченной.

— Странная история, — сказала она, снимая очки. — Ваш номер относится к одиннадцатому тому регистрационных книг. Все тома на месте, от первого до тридцать второго. Кроме одиннадцатого

— Кроме? — переспросила Мира.

— Выдан. — Женщина развернула на стойке толстый журнал и провела пальцем по графе. — Даже запись есть. Том одиннадцать, выдан на реставрацию переплёта. Только вот реставрацию мы не заказывали. Я бы помнила и знала. Я здесь оформляю подобные работы вот уже тридцать лет. И даты нет… — Она нахмурилась, вглядываясь. — Нет, извините меня, дата есть. Просто чернила неяркие.

Она повернула журнал к Мире, чтобы ей было удобнее прочитать.

Дата выдачи день в день совпадала с датой подписания договора с Ребровой. А в графе «получил» вместо фамилии тянулся размашистый росчерк. Мира узнала его сразу. Она видела этот росчерк на договоре, который заказчица подписала не читая.

— Вам нехорошо? — Женщина смотрела на неё с беспокойством. — Вы побледнели, милая.

— Душно у вас тут, жарко натоплено, — выговорила Мира. — Скажите… а можно узнать, что было в этом томе? Хотя бы годы, которые он охватывает?

— Могу сказать по описи. — Работница управления сверилась с картотекой. — Том одиннадцать. При советской инвентаризации в него переписали остатки дореволюционных книг и… — она прищурилась на карточку, — «фрагменты записей неустановленного периода с прежнего погоста». Наше кладбище ведь не на пустом месте разбито, милая. Это только говорят, что был пустырь и болота, а хоронили здесь задолго до города. Всегда хоронили, сколько люди себя помнят.

Мира поблагодарила женщину и вышла на мороз. Набрала побольше воздуха в грудь и резко выдохнула, повторила так ещё два раза. И наконец смогла ясно мыслить. Кто-то забрал единственную книгу, где мог значиться её номер дела. Даты её договора и передача книги на переплёт, о котором ничего не знает заслуженная работница управления, не может быть просто случайностью.

Мира достала из сумки ручку и блокнот, и записала под номером дела одно всего слово: «изъят». После чего поехала в мастерскую, твёрдо решив рассказать об этом Соне. Как-нибудь потом, когда Мира придумает, как рассказать такое, не выглядя сумасшедшей.

День в мастерской, вопреки всему, прошёл продуктивно. Она наконец подступилась к самому сложному — лицу ангела, начала намечать общие пропорции. «Ждать, а не оплакивать» — формулировка звучала просто, а в глине не давалась. Мира перепробовала несколько вариантов наклона головы, разреза и открытости глаз, положения бровей, но результат выходил то слишком скорбным, то безучастным, без той глубины, которую требовал заказ.

К вечеру уже дома, устав от бесплодных попыток, она взялась за домашние дела, отложенные на недели. Помимо стирки, ими стали старые альбомы с набросками в нижнем ящике комода. Мира давно собиралась отсканировать лучшие эскизы для портфолио, которое обещала потенциальному заказчику мемориального комплекса. Да и на личный сайт их было бы неплохо разместить.

«Какой толк от работы, которую никто не видит, кроме комода?»

Первый альбом представлял собой толстую папку времён учёбы Миры в художественном училище с потёртой обложкой и завязочками из ткани,

Мира рассматривала рисунки в ней с особой смесью ностальгии и лёгкого смущения, с какой спустя время мастера своего дела пересматривают ранние работы. «Какой ужас!», «Неужели это я?», «Я всё ещё скульптор?», «Миленько», «Аха-ха, сжечь, чтобы никто не увидел».

Наброски углём, эскизы будущих скульптур, случайные зарисовки людей из кафе, парков и метро. Визуальная летопись прошлых лет. Мира узнавала в рисунках собственный тогда ещё едва формировавшийся почерк линий, меняющийся от неуверенных студенческих штрихов к твёрдой манере последних лет, и вдруг остановилась, задержав пальцы на листе, где карандашным наброском на белой бумаге проступало мужское лицо.

Мира не помнила, чтобы рисовала его. Ни малейшего воспоминания, когда, где, с какой натуры, как это бывало с другими студенческими работами, где о каждой можно было рассказать забавный случай.

Техника исполнения безошибочно указывала на её руку, тут и характерный нажим, узнаваемая штриховка теней, глаза указаны несколькими короткими линиями вместо детальной прорисовки радужки.

Мира поднесла лист ближе к глазам. Лицо на рисунке, без сомнений, принадлежало Марку.

Не приблизительное сходство, которое можно списать на случайность. А его лицо. Спокойное, чуть отстранённое выражение, линия скул, прямой нос и складка у губ, которую она заметила вчера у мастерской. Даже воротник пальто был прорисован достаточно детально, чтобы его узнать и не спутать с другими воротниками других пальто.

Мира перевернула лист в поисках даты или подписи. Ничего не нашла, перебрала соседние рисунки, пытаясь определить время по другим работам. По манере исполнения и бумаги, набросок относился к тому же периоду, что и рисунки рядом с ним. Некоторые из них были подписаны, и так Мира вычислила возможное время. Шесть лет назад.

Шесть лет назад она только начинала самостоятельную практику после длительной учёбы и работы подмастерьем. Тогда она сняла крохотную студию на окраине. Много гуляла, рисовала с натуры в парках и на улицах. Подрабатывала, рисуя быстрые уличные портреты в летний сезон. Могла ли она увидеть Марка тогда, случайно или мельком, в толпе. Или же она рисовала его специально на заказ где-то между девочкой с задорными косичками и пожилой дамой, но такие рисунки она сразу и отдавала клиентам, не хранила их. Можно ли зарисовать человека и забыть саму встречу, сохранив только рисунок?

Мира отлично помнила все уличные наброски того периода: лица в кафе, старики на скамейках, дети во дворе. За каждым в памяти стояли история место, время года, обстоятельства. А этот эскиз существовал в альбоме сам по себе, без всякой памяти. Будто кто-то вложил чужую страницу в её папку, идеально подделав манеру исполнения. Такое вообще возможно? Подделать руку настолько виртуозно, чтобы даже она сама, не отличила.

Мира, потянулась было к телефону, хотела позвонить Соне, но, остановила себя. Очередная необъяснимая находка грозила довести уже лучшую подругу до настоящей паники, а Мире сейчас нужна была ясность мыслей, а не ещё одна встревоженная собеседница с шикарным воображением.