Слава двигался впереди, прокладывая маршрут, методично выбирая более-менее стабильные, вросшие в землю валуны. Он не оборачивался каждые пять секунд, доверяя мне выживать самостоятельно, и я была безмерно благодарна ему за это отсутствие унизительной опеки.

До гребня скалистой гряды оставалось не больше тридцати метров. Я поставила левую ногу на плоский, вроде бы абсолютно надежный камень, перенесла на него вес тела и потянулась правой рукой к следующему уступу.

В эту самую долю секунды монолитная с виду порода издала сухой, трескучий звук. Камень под моей подошвой раскололся надвое и с отвратительным, стеклянным скрежетом ушел вниз, увлекая за собой целый поток мелкой щебенки.

Опора исчезла мгновенно. Биомеханика падения сработала быстрее мысли. Мое тело дернулось назад и стремительно пошло вниз по склону. Я рухнула на колени, жестко ударившись суставами о камни сквозь плотную ткань штанов. Инстинкт самосохранения выстрелил мощнее любой боли. Я не стала размахивать руками, пытаясь поймать баланс, или истерично кричать. Обеими голыми ладонями я намертво вцепилась в острый край торчащего из склона сланцевого пласта, чтобы остановить смертельное скольжение.

Острые края сланца жестко вспороли кожу. Боль оказалась резкой, жгучей, как от хирургического скальпеля, соскользнувшего по живому телу без анестезии. Вес рюкзака по инерции протащил меня вниз еще на полметра, обдирая колени, но мои пальцы сжались мертвой хваткой, фиксируя тело на склоне.

Громкий, пугающий шорох осыпающихся камней заставил инспектора обернуться.

Слава не стал тратить время на лишние слова или испуганные окрики. Он в два огромных, рискованных прыжка спустился ко мне по осыпающемуся склону, игнорируя опасность для собственной спины. Его массивная, огрубевшая рука железной хваткой вцепилась в мое предплечье выше локтя. Один мощный, неотвратимый рывок - и он выдернул меня наверх, жестко переставляя на надежный, глубоко вросший в землю валун.

Я стояла, привалившись плечом к холодной, шершавой скале, и тяжело, с хрипом дышала, глядя перед собой мутным взглядом. Затем медленно опустила глаза на свои руки. Кожа на ладонях и подушечках пальцев была глубоко рассечена в нескольких местах. Из ровных порезов обильно выступала густая, темная кровь, мгновенно смешиваясь с серой каменной пылью и грязью.

Слава посмотрел на мои окровавленные руки. В его выцветших глазах не было ни капли жалости, ни упрека за мою оплошность, ни желания читать нотации. Он не кудахтал надо мной, не предлагал разбить походную аптечку, чтобы подуть на ранки, или повернуть назад. Он воспринимал эту кровь как честную плату за высоту.

- Держись, - глухо произнес он, не выпуская моего предплечья. - До гребня десять метров. Сможешь дотерпеть?

- Смогу, - я сжала окровавленные ладони в кулаки, чувствуя липкую, теплую влагу. Эта боль не делала меня слабой жертвой. Она делала меня абсолютно, бескомпромиссно живой.

Последние десять метров мы преодолели в едином, рваном, стиснутом ритме. Когда мои ботинки наконец ступили на плоскую, выдутую холодными ветрами вершину Каменной гряды, я едва не рухнула от колоссального мышечного истощения. Ветер здесь был диким, яростным, он рвал плотный капюшон моей штормовки и забирался под одежду ледяными, колючими пальцами.

Но я выпрямила спину.

Я подошла к самому краю обрыва, стирая окровавленной тыльной стороной ладони холодный пот со лба. Передо мной, далеко внизу, раскинулась гигантская, бурая впадина старого торфяного болота, окруженная плотным кольцом потемневшего таежного леса.

Слава бесшумно встал рядом со мной. Он поднял руку в перчатке и молча указал пальцем куда-то вниз, в самую гущу ржавых, мертвых камышей и перекрученных коряг.

Я прищурилась, пробиваясь уставшим взглядом сквозь серую осеннюю дымку. Там, на самом дне этой безжизненной, чавкающей торфяной чаши, медленно копошились две крошечные фигурки. Они безнадежно увязли, двигаясь со скоростью парализованных насекомых.

Мои губы сами собой дрогнули, складываясь в жесткую, абсолютно нетипичную для прежней, домашней Анфисы усмешку. Мы сделали это. Рискнув на каменной сыпухе, оставив на сланце свою кровь и сорвав дыхание, мы обошли их. И теперь прямой путь к заимке Рыжий Камень был открыт.

Глава 20: Истерика на болоте

- Трясина холодная. Если она уже не чувствует пальцев ног, у нас минут сорок до начала необратимых процессов, - голос Славы прозвучал абсолютно сухо, его слова едва не унесло резким порывом ледяного осеннего ветра, гуляющего по каменистому гребню.

Он опустил тяжелый, потертый по краям армейский бинокль и молча протянул его мне. Металлический корпус обжег озябшие пальцы. Я прижала холодные окуляры к глазам, настраивая резкость рифленым колесиком. Сквозь серую, плотную дымку, висящую над гигантской торфяной чашей внизу, картина приблизилась с хирургической, безжалостной четкостью.

В этом пейзаже не было ни капли сказочной таежной романтики. Торфяное болото представляло собой мертвое, бурое пространство, усеянное выбеленными временем корягами и островками ржавого, поникшего камыша. Запах стоячей воды, сероводорода и метана, казалось, долетал даже сюда, на высоту гряды. Там, метрах в трехстах от твердого берега, барахталась Инга.

Она завязла чуть выше колен. Ее знаменитое бежевое кашемировое пальто, в котором она так гордо вышагивала по асфальту мегаполиса и парковке нашего поселкового магазина, теперь насквозь пропиталось ледяной черной жижей. Дорогая, тяжелая ткань превратилась в свинцовый панцирь, который неумолимо тянул ее вниз. Демисезонные сапожки на каблуке, оставшиеся где-то там, в глубине чавкающей трясины, давно перестали служить опорой. Рядом с ней, на относительно сухой и плотной кочке, густо поросшей клюквой, стоял Мишка-Рваный в своей раздутой грязной фуфайке и высоких резиновых болотниках.

Я видела, как молодая женщина бьется в истерике. Ее рот был широко открыт в крике, которого мы не могли услышать из-за расстояния и гула ветра в ушах. Она отчаянно, цепко дергала Мишку за рукав, требуя, умоляя, приказывая. Городская жительница, привыкшая к тому, что за деньги можно купить любой сервис и решить любую проблему, всё еще искренне верила, что пачка пятитысячных купюр способна заставить трясину расступиться, а уральскую тайгу - извиниться за неудобства.

Но Мишка-Рваный жил по другим законам. Я отчетливо увидела в линзах бинокля, как он грубо, с силой вырвал свою руку из ее скрюченных, испачканных торфом пальцев. Он брезгливо сплюнул прямо в бурую воду у ее ног. Затем просто развернулся и тяжелым, размеренным шагом опытного браконьера пошел в сторону спасительной кромки леса, привычно перепрыгивая с кочки на кочку. Он бросил ее. Оставил замерзать, резонно рассудив, что тащить на себе запаниковавшую, неконтролируемую горожанку по гиблому торфянику - это верный способ уйти на дно вместе с ней. Никакие деньги не стоят того, чтобы захлебнуться в болотной жиже.

Я медленно опустила бинокль и вернула его инспектору. Внутри меня не шевельнулось ни торжества обманутой жены, ни мстительного злорадства, ни желания посмотреть, как пресловутая карма наказывает разлучницу. Мой мозг, натренированный десятилетиями работы в экстренных ситуациях процедурного кабинета, мгновенно отсек все социальные и личные связи. Передо мной был не враг. Передо мной был человек на первой стадии глубокой гипотермии.

- Надо спускаться, - ровно сказала я, поправляя широкие лямки штурмового рюкзака на плечах.

Слава посмотрел на меня исподлобья. Его обветренное, красное от мороза лицо оставалось непроницаемым.

- Если мы сейчас спустимся в эту чашу, мы потеряем фору, - произнес он с безжалостной прагматичностью бывшего спасателя. - Нам придется делать большой крюк по низине, тащить ее на твердую землю. К заимке мы сегодня точно не выйдем. Ты сама вчера по телефону просила обогнать их любой ценой.

- Она дрянь, Донцов. И пустая, как барабан, - я посмотрела ему прямо в выцветшие, серые глаза. - Но тайга чеков не выдает. Если мы ее там оставим, через час у нее начнется фибрилляция желудочков, а к ночи остановится сердце. Позволить человеку умереть от переохлаждения, пока я иду за старыми деревяшками - это профнепригодность. Я давала клятву. Спускаемся.