Покорно, опустив плечи, дрожащими непослушными руками она взяла горячую кружку.

Я поднялась на ноги. Слава молча подошел ко мне. Мы переглянулись. В этот момент я посмотрела на серое, тяжелое небо, с которого уже начали срываться первые колючие капли ледяного дождя, и отчетливо поняла: сегодня мы не дойдем до Рыжего Камня. Чтобы эта глупая девочка в мокром кашемире не умерла от переохлаждения по пути, нам придется отказаться от своей цели. Нам придется развернуться, взвалить ее на себя и долгими часами конвоировать обратно к трассе, к оставленной ею теплой машине.

Но парадокс заключался в том, что я не чувствовала ни злости из-за сорванных планов, ни горечи проигрыша. Только спокойную, ледяную ясность. Глядя на трясущуюся Ингу, я понимала, какую чудовищную, непоправимую ошибку совершил мой бывший муж. Валентин променял двадцать пять лет теплой, надежной жизни на эту пустую, беспомощную картинку, которая раскисла при первом же столкновении с реальностью.

Глава 21: Унижение и эвакуация

Паника пахнет кисло. В сочетании с сероводородом потревоженного торфяного болота и едким духом желудочного сока этот запах намертво въедается в рецепторы, перебивая даже привычную горечь осенней хвои. За тридцать лет работы в процедурном кабинете я научилась безошибочно распознавать этот запах. Так пахнет человеческое тело, когда мозг теряет контроль над ситуацией, а инстинкт самосохранения бьется в истерике, сжигая последние резервы организма.

Инга сидела на жестком, промерзшем мху, неестественно подтянув колени к груди. Ее била крупная, неконтролируемая мышечная дрожь - верный клинический признак перехода гипотермии во вторую стадию. Дорогая бежевая ткань ее кашемирового пальто, насквозь пропитанная ледяной черной жижей, сейчас работала как ледяной компресс, методично вытягивая из девушки остатки тепла. Лицо Инги приобрело пугающий, серовато-восковой оттенок, а губы стали отчетливо синюшными. Но самое нелепое заключалось в том, что в своих скрюченных, перепачканных грязью пальцах с идеальным маникюром она продолжала судорожно сжимать ту самую толстую пачку пятитысячных купюр. Она достала ее из оброненного рюкзачка, видимо, пытаясь то ли заплатить нам за спасение, то ли доказать самой себе, что ее городские правила все еще работают в этой глуши.

Слава стоял рядом, тяжело опираясь на свой карабин, и молча смотрел на меня. Пес Буран тревожно обнюхивал кромку болота, недовольно фыркая от запаха гниющего торфа. Как бывший спасатель МЧС, инспектор физически не мог развернуться и уйти, оставив человека замерзать насмерть. Но решение должна была озвучить я. Это была моя экспедиция. Мы рвали жилы на каменной сыпухе, я изрезала руки о сланец ради того, чтобы выйти к заимке Рыжий Камень первыми. И если мы сейчас взвалим эту полумертвую девицу на себя и потащим обратно к трассе, световой день будет безвозвратно потерян.

Я сделала глубокий вдох, чувствуя, как морозный воздух обжигает легкие. Под наспех намотанными марлевыми бинтами пульсировали глубокие порезы на ладонях. Спина монотонно ныла от тяжести тридцатилитрового штурмового рюкзака. Мне было до одури, до скрипа в зубах обидно отступать в шаге от цели. Но профессиональная этика не имеет кнопки отключения.

- Прячь деньги, девочка, - мой голос прозвучал сухо и ровно, перекрывая гул ветра в верхушках мертвых сосен. - Здесь кассовых аппаратов нет, а болоту плевать на твой статус. Мы отведем тебя. Чертежи подождут, старое дерево не сгниет за одну неделю. А вот ты сгниешь сегодня, если останешься тут сидеть в мокром. Снимай пальто, живо.

Инга попыталась что-то возразить, но зубы выбивали такую частую дробь, что получился лишь сиплый стон. Трясущимися, непослушными руками она стянула с себя тяжелый, пропитанный грязью кашемир и брезгливо бросила его прямо на мох. Вытащив из своего чудом уцелевшего рюкзачка сухую, но тонкую флисовую кофту, она натянула ее поверх термобелья. Этого было мало для таежной осени, но хотя бы останавливало процесс потери тепла.

Слава не стал тратить время на нотации. Он просто сбросил свой выцветший брезентовый рюкзак на землю и опустился на одно колено перед Ингой. Ее модные демисезонные сапожки навсегда остались там, на дне чавкающей трясины. Идти по лесу босиком означало верную потерю ступней от обморожения. Инспектор действовал быстро, без эмоций и церемоний. Он достал из своих запасов пару толстых шерстяных носков ручной вязки и бросил их на мох.

- Натягивай. Прямо поверх своих колготок, - скомандовал он.

Инга попыталась натянуть грубую шерсть на посиневшие ноги, но мелкая моторика у нее уже отказала. Слава раздраженно цыкнул, сам перехватил носки и надел их на ее ступни. Затем он достал два плотных черных мусорных пакета. Обернул их поверх шерсти и жестко, надежно зафиксировал на щиколотках кусками нейлонового паракорда.

Это был момент абсолютного, физического разрушения городского глянца. Молодая, хищная дизайнерша, привыкшая смотреть на людей сверху вниз, теперь сидела в грязи, с мусорными мешками на ногах, полностью зависящая от милости двух людей, которых она еще вчера считала отработанным материалом.

- Вставай. Пойдешь за мной след в след, - Слава поднялся, закинул рюкзак на широкие плечи. - Анфиса замыкает. Буран, рядом! Идем без остановок, пока не выйдем на старую просеку. Остынешь - сердце встанет.

Мы двинулись в путь.

Началась изматывающая, тупая, монотонная физическая работа. Лесу было абсолютно плевать на слезы Инги. Слава пробивал дорогу впереди, ломая сухие ветки и выбирая более-менее плотные участки грунта. Инга брела за ним, спотыкаясь на каждом выступающем корне. Пластиковые мешки на ее ногах громко, раздражающе шуршали, скользили по влажным листьям и то и дело цеплялись за колючий кустарник. Она падала на колени, пачкала бледное, перекошенное от отчаяния лицо рыжей глиной, тихо выла от бессилия и снова с трудом поднималась.

Я шла следом, метрах в трех позади нее. Мое тело функционировало на чистой мышечной памяти и выносливости, выработанной десятилетиями работы на ногах. Мои новые треккинговые ботинки с подошвой Vibram надежно вгрызались в почву, жесткий нубук держал сустав как монолитная колодка, не давая зажившим связкам ни единого шанса на рецидив. Но руки горели огнем. Каждый раз, когда мне приходилось поправлять лямки рюкзака или опираться на ствол дерева при спуске в овраг, грубая ткань бинтов терла открытые раны. Я сжимала челюсти так, что болели виски, и продолжала идти.

Глядя на ссутуленную, вздрагивающую спину молодой женщины впереди меня, я пыталась нащупать внутри себя хотя бы каплю торжества или женского злорадства. Но их не было. Я смотрела на нее и испытывала лишь холодное, кристальное недоумение.

Ради вот этого Валентин разрушил двадцать пять лет нашей выверенной, надежной жизни? Ради этой пустой, нежизнеспособной оболочки, которая сломалась пополам от первой же лесной лужи? Вся ее хваленая современная сила, вся ее агрессивная целеустремленность держались исключительно на ровном городском асфальте, мобильном интернете и банковском счете. Лишенная этих костылей, она превратилась в беспомощного, жалкого ребенка. И мой бывший муж, человек, который всю жизнь создавал сложные, вечные вещи из дерева, променял свой дом на этот дешевый пластиковый фасад.

Это осознание окончательно, бесповоротно обесценило масштаб его предательства в моих глазах. Валентин не нашел великую любовь. Он просто совершил фатальную, глупую ошибку покупателя, поверившего яркой, но фальшивой рекламе. Мне больше не было больно от его ухода. Мне было его искренне, по-медицински жаль.

Спустя три часа непрерывного хода тайга начала редеть. Мы вышли на старую лесовозную колею, где земля была относительно ровной и твердой. Слава остановился, тяжело выдохнул и поднял руку в перчатке.

- Пять минут привал, - глухо произнес он, не оборачиваясь. Инспектор понимал, что пульс Инги срывается на опасную тахикардию, и если не дать ей перевести дух, она просто потеряет сознание от перегрузки.